В новой антологии собраны тридцать пять классических и современных историй о вампирах, принадлежащих перу таких известных авторов, как Клайв Баркер, Роберт Блох, Нил Гейман, Танит Ли, Ким Ньюмен, Кристофер Фаулер, Брайан Ламли и других.
Авторы: Нил Гейман, Блох Роберт Альберт, Вилсон Фрэнсис Пол, Мэтисон Ричард, Баркер Клайв, Уолдроп Говард, Артур Кери, Ченс Карен, Джонс Стивен, Ярбро Челси Куинн, Кэмпбелл Дж. Рэмсей, Кейв Хью Барнетт, Стэблфорд Брайан Майкл, Кирнан Кэтлин, Фаулер Карен Джой, Миллер-младший Уолтер Майкл, Эллисон Харлан, Танит Ли, Холдер Нэнси, Веллман Мэнли Уэйд, Ламли Брайан, Коппер Бэзил, Макоули Пол Дж., Тримейн Питер, Вагнер Карл Эдвард, Кларк Саймон, Лилит Сэйнткроу, Тем Мелани, Мастертон Грэхем, Рат Тина, Баундс Сидни Джеймс, Берк Джон, Нэнси А. Коллинз, Дэниэлс Лес, Шоу Дэвид Джей, Гарфилд Франсез, Этчисон Деннис, Тэм Стив Рэсник
Хотя вряд ли. Ему отчетливо представилось, как оно берет в руки фотографию и смотрит на нее.
Да уж, если он еще не покончил с собой, то только из-за этой фотографии. Нужно было оплатить кое-какие долги: не сделав этого, как мог он надеяться на смерть?
Он шел на кладбище, пробираясь через слякоть, лишь в брюках и футболке, не обращая внимания на возгласы дам средних лет и школьников. Кому какое дело до того, что он идет босиком? Кому, кроме него, может быть от этого вред? Дождь сыпался с неба и снова стихал, временами переходя в снег, но так и не достигая полной силы.
В самой церкви шла служба, перед входом стояла вереница машин — все в пастельных тонах. Гэвин проскользнул мимо, на церковное кладбище. Оно могло бы похвалиться живописным видом — сегодня, правда, заметно подпорченным дымчатой завесой мокрого снега. Но все же отсюда были видны поезда и высотные дома, нескончаемые ряды крыш. Легким шагом он прогуливался среди надгробий, не зная наверняка, где искать могилу отца. Шестнадцать лет уже прошло, да и день похорон мало чем запомнился. Ник-го не сказал ничего нового ни о смерти вообще, ни о смерти отца в частности. Не произошло даже ни одного светского курьеза, который отложился бы в памяти: ни одна тетушка не пустила ветры за столом, ни одна кузина не отвела его в сторонку, чтобы показать свои прелести.
Интересно, приходил ли сюда хоть кто-нибудь из родных? И вообще: остался ли еще хоть кто-то в стране? Сестрица вечно грозилась уехать — рвануть в Новую Зеландию и начать все с начала. Мамаша, должно быть, как раз разводится с четвертым мужем, стерва несчастная, хотя, возможно, ее стоило бы пожалеть. Эта женщина вечно трещала без умолку только для того, чтобы скрыть патологический страх.
А вот и надгробие, которое он искал. И в самом деле: из урны, стоящей на зеленом мраморном щебне, торчали свежие цветы. Этот старый пердун полеживал тут и любовался видом, не оставаясь при этом без внимания. Видимо, кто-то — наверное, сестра — приходил сюда в поисках утешения. Гэвин провел пальцами по надписи. Имя и дата: какая пошлость. Ничего особенного. Хотя именно так и должно было быть: ведь и сам отец не отличался ничем особенным.
Гэвин вглядывался в камень, и вырезанные на гладкой поверхности слова стали переливаться через край. Ему показалось, будто отец, свесив ноги, сидит на краю могилы, откидывая волосы рукой на сверкающую лысину и притворяясь, по своему обыкновению, будто ему есть дело.
— Ну, и что скажешь?
Отец был не слишком впечатлен.
— Пустышка, верно? — признался Гэвин. Ты сам сказал, сынок.
— Зато я всегда был осторожен, как ты меня учил. Никаких внебрачных детей, которые будут потом меня разыскивать.
Чертовски рад.
— Да и что бы они во мне нашли, верно?
Отец высморкался и трижды утер нос. Сперва слева направо, потом опять слева направо и наконец справа налево. Совсем не изменился. А потом он тихонько улизнул.
— Хрен старый.
Игрушечный поезд, проносящийся мимо, издал протяжный гудок, и Гэвин отвел взгляд от могилы. В двух ярдах от него неподвижно стоял он сам — собственной персоной. На нем была та же одежда, что и неделю назад, когда он покинул квартиру. От постоянной носки она измялась и потерлась. Но тело! О, это тело словно светилось изнутри, оно было прекраснее, чем его собственное, даже в лучшие времена. Оно почти сияло в блеклом моросящем свете; и слезы, покрывавшие щеки двойника, только придавали выразительности его чертам.
— Что случилось? — спросил Гэвин.
— Не могу удержаться от слез, когда прихожу сюда, — перешагивая через могильные холмики, оно направилось к Гэвину, с шорохом ступая по гравию и бесшумно — по траве. Так похоже на реальность.
— Ты уже бывал здесь?
— Конечно, множество раз, все эти годы…
«Все эти годы»? Что оно хочет сказать, «все эти годы»? Неужели оно оплакивало здесь свои жертвы?
И будто в ответ:
— Я навещаю отца. Два, иногда три раза в год.
— Но он не твой отец, — возмутился Гэвин, которого эта ложь почти позабавила, — а мой.
— Я не вижу слез на твоем лице, — возразил двойник.
— Зато я чувствую…
— Ничего ты не чувствуешь, — сказало ему его собственное лицо. — Говоря откровенно, ты не чувствуешь ровным счетом ничего.
И это была правда.
— В то время как я… — и тут слезы у двойника полились ручьем, потекло из носа, — я буду скучать по нему до самой смерти.
Существо явно играло, иначе и не могло быть, но почему же тогда в глазах его светилось такое горе и почему его черты так уродливо искажались, когда оно плакало? Гэвин редко давал волю слезам: ему казалось, что, плача, он выглядит глупо и беззащитно. Но двойник его даже радовался слезам, гордился ими. Для него это был момент триумфа.
Но
