Вечный любовник

помнила материнскую спальню: как свет пробивался сквозь кружевные занавески, отбрасывая на предметы тени в виде снежинок. Бледно-желтые стены и ковер от стены до стены, который когда-то был совершенно белым. Плед, который так любила ее мама, тот кремовый с маленькими розовыми цветочками. Ароматическую смесь, от которой шел запах мускатного ореха и имбиря. Распятье над кроватью и большую икону, изображавшую Деву Марию в углу.
Эти воспоминания обжигали, и Мэри заставила себя вспомнить, каким все это стало после смерти матери: вычищенным до блеска и проданным. Все религиозные предметы были упакованы, а едва заметная тень, оставшаяся на стене, была закрыта репродукцией Эндрю Уайета.

Слезы не заставили себя ждать. Они приходили неспешным нескончаемым потоком и уходили, исчезая в темной воде. Она наблюдала за тем, как они достигают поверхности и исчезают.
А потом она встрепенулась, почувствовав, что не одна.
Мэри вскочила на ноги и попятилась назад, но остановив себя, вытерла мокрые глаза. Это был просто мальчик. Подросток. С темными волосами и бледной кожей. Он казался истощенным, но был так красив, что с трудом верилось в его человеческое происхождение.
— Что ты здесь делаешь? — Спросила она, не испытывая ни капли страха. Невозможно было бояться чего-то столь божественного. — Кто ты?
Он лишь тряхнул головой.
— Ты потерялся? — Видимо, да. Во всяком случае, сейчас было слишком холодно для того, чтобы носить лишь футболку и джинсы. — Как тебя зовут?
Он поднял руку к горлу и, двигая ей вперед-назад, потряс головой. Как если бы он был иностранцем и не понимал ни слова из того, что она говорит.
— Ты говоришь по-английски?
Он кивнул. И начал показывать что-то руками. Амслен.

Он говорил на языке глухонемых. Мэри вспомнила свою прошлую жизнь: она учила детей, страдающих аутизмом, общаться на языке жестов.
— Ты читаешь по губам или можешь слышать? — Спросила она руками.
Он застыл, как будто совершенно не ожидал того, что она сможет понять его манипуляции.
Я хорошо слышу. Просто не могу говорить.
С минуту Мэри смотрела на него в молчании.
— Это ты звонил мне.
Он поколебался. Потом кивнул.
Я не хотел тебя напугать. И я звонил не затем, чтобы надоедать тебе. Мне… просто нравилось знать, что ты там. Ничего криминального. Клянусь.
Он посмотрел прямо ей в глаза.
— Я верю тебе.
Только вот, что ей теперь делать? Правила горячей линии запрещали прямой контакт со звонящими. Ну, не станет же она выгонять бедного мальчика из дома?
— Хочешь есть?
Он покачал головой.
Можно я просто посижу немного рядом с тобой? Я устроюсь на другом конце бассейна.
Как будто он привык к тому, что люди все время гонят его прочь.
— Нет.
Он кивнул и развернулся, чтобы уйти.
— Я имела в виду: садись здесь, рядом со мной.
Он стал медленно приближаться к ней, как будто ожидая, что она передумает с минуты на минуту. Но она лишь спокойно села на край бассейна и снова опустила ноги в воду. Он стащил со своих ног пару драных кроссовок, закатал мешковатые штаны и уселся в некотором отдалении от нее.
Боже, он был таким маленьким.
Его ноги скользнули в воду, и он улыбнулся.
Холодная.
— Хочешь свитер?
Он покачал головой и стал болтать ногами в воде.
— Как тебя зовут?
Джон Мэтью.
Мэри улыбнулась, думаю о том, что у них есть кое-что общее.
— В честь пророка из Нового Завета.

Меня назвали так монахини.
— Монахини?
Последовала долгая пауза, как будто он решал, сказать ей что-то или нет.
— Ты был в сиротском приюте? — Мягко предположила она, вспомнив, что у них в городе был один под руководством Девы Милосердной.
Я родился в туалете на автобусной остановке. Меня нашел уборщик и отнес к Деве Милосердной. Монахини придумали имя.
Она подавила дрожь.
— А где ты живешь сейчас? Тебя усыновили?
Он покачал головой.
— Приемные родители?
Боже, пусть будут приемные родители. Милые приемные