черт бы его подрал!
Да-с, господа, отныне Петр Львович Шелепов более не командовал полком. Никогда уж не повести ему своих драгун в лихую атаку, никогда не обагрить кровью честного клинка, никогда не сшибиться с врагом грудью — право слово, никогда! Видно, и впрямь состарился лихой рубака, и по старости своей он стал нетерпим и излишне прям, особливо при разговорах со штабными павлинами в орденах и перьях, которые за всю войну и пороху-то толком не нюхали. Может, и не стоило им об этом говорить, да еще в столь пренебрежительном тоне; может быть, Петр Львович и погорячился несколько, в приступе раздражения составив и отослав прошение об отставке, каковое и было удовлетворено со сказочной, даже слегка неприличною быстротой. Однако ж и терпеть долее граф Шелепов не мог: война превратилась в какой-то водевиль, имевший своею целью погоню за орденами и государевыми милостями, и честному воину на подмостках этой оперетки решительно нечего было делать.
К тому же Петру Львовичу не давали покоя тревожные мысли об оставленной им в полном одиночестве княжне Марии Андреевне. Чем больше он об этом думал, тем более неоправданным и едва ли не преступным казался ему собственный отъезд в армию, которая, как выяснилось, в нем совершенно не нуждалась. Княжне же, напротив, были необходимы опора и дружеский совет, и кто, как не старинный приятель ее деда, мог предложить ей и то и другое? А он вместо этого сбежал, убоявшись непонятных речей и странных поступков княжны…
И еще одно не давало покоя Петру Львовичу. Уже в Вильно, догнав свой идущий на позиции полк, он вдруг вспомнил, что при споре в дворянском собрании, результатом коего и явилось злополучное решение отправиться на охоту, во время которой погиб граф Бухвостов, среди прочих завсегдатаев присутствовал и князь Аполлон Игнатьевич Зеленской — человек сам по себе безвредный и тихий, но женатый на настоящей крокодилице. Крокодилице этой, Аграфене Антоновне Зеленской, давно не давали покоя вязмитиновские деньги — пожалуй, с тех самых пор, как стало известно о смерти князя Александра Николаевича. Она уже раз пыталась сделаться опекуншей юной княжны, и воспрепятствовал ей в этом деле именно Бухвостов. Так что ежели смерть его и была кому-то выгодна, так это княгине Аграфене Антоновне, и никому более. Всякий раз, когда полковник пытался представить, на что способна почуявшая запах больших денег Аграфена Антоновна, его пробирала знобкая дрожь, оттого-то и дорога из Варшавы в Смоленск показалась ему такой немыслимо длинной.
Смоленск был от Петра Львовича уже не более чем в сорока верстах — точнее, это Петр Львович был в сорока верстах от Смоленска и верстах в пятидесяти от Вязмитинова, куда он, собственно, и направлялся. Однако даже это радостное обстоятельство заставляло полковника Шелепова досадливо хмуриться и нетерпеливо грызть длинный седой ус, ибо дело близилось к вечеру, лошади заметно устали и, следовательно, без остановки на ночлег было не обойтись. Между тем лихорадочное нетерпение, снедавшее полковника в течение всего пути, уже достигло наивысшей точки, и он заранее перебирал в уме крепкие словечки, коими намеревался приветствовать предложение кучера заночевать в каком-нибудь постоялом дворе.
Вскоре впереди сквозь пелену дождя проступили серые от непогоды стены и высокая соломенная кровля, выглядевшая совершенно новой. Петр Львович отметил про себя, что на всем пространстве от Москвы до Варшавы не осталось, наверное, ни одной старой соломенной крыши — все они были съедены кавалерийскими лошадьми в ходе затянувшейся военной кампании. Да-с, сперва французские лошади объедали солому с крыш, а затем сами французы ели своих лошадей… Что ж, поделом вору мука! И правильно сделал Михайла Илларионович, что, прогнав француза за Неман, удалился в свою виленскую резиденцию. Дальше уж шаркуны паркетные и без старых вояк разберутся…
Между тем кучер, даже не спрашивая согласия седока, свернул в распахнутые настежь ворота постоялого двора. В горле у Петра Львовича родилось глухое ворчание, наподобие того, какое издает, готовясь залаять, старый цепной пес, но полковник сдержался, промолчал: лошади и впрямь едва передвигали ноги от усталости, и единственной альтернативой ночлегу на постоялом дворе могла стать неуютная ночевка в чистом поле, под дождем.
Кое-как отужинав чем бог послал, Петр Львович улегся спать и проснулся с первыми лучами солнца, более прежнего снедаемый тревогой. За окном кто-то громко ссорился; судя по накалу страстей, ссора должна была вот-вот перейти в драку. Петр Львович, коего подобные мелочи уже давно не занимали, спокойно оделся, умылся и расчесал перед мутным зеркалом свои роскошные усы. После этого он, скрипя ступеньками,
