столько, сколько потребовалось старому еврею-ювелиру, чтобы справиться с удивлением и выполнить ее мелкий, но весьма необычный заказ. Принимая изготовленную им безделушку и вешая ее на шею, Мария Андреевна поймала на себе озадаченный взгляд старика и подумала, что теперь по городу пойдет гулять новая сплетня о скорбной умом княжне Вязмитиновой. Впрочем, ей это было безразлично, особенно теперь, когда у нее хватало иных проблем и неприятностей.
Когда коляска княжны проезжала по главной улице, Марии Андреевне неожиданно поклонился стоявший на пороге гостиницы статный офицер в форме гвардейского гусара. Левый глаз этого белокурого красавца был закрыт черною повязкой, напомнившей княжне светлейшего князя Михаилу Илларионовича; левая рука лейб-гусара висела на перевязи, но золотистые, цвета спелой пшеницы, усы при этом все равно воинственно топорщились над пунцовыми, твердо очерченными губами. Живые темно-карие глаза составляли непривычный контраст со светлыми локонами; гусар был несомненно красив, но решительно незнаком Марии Андреевне. Посему она сочла возможным не отвечать на приветствие и проехала мимо, удостоив скучавшего на крыльце пана Кшиштофа Огинского лишь беглым взглядом из-под полуопущенных ресниц. «Хороша, дьяволица!» — сказал вслед княжеской коляске пан Кшиштоф и, бренча шпорами, вошел в полумрак обеденной залы.
По дороге домой княжна велела кучеру заехать в деревню: ей вдруг пришло в голову повидать егеря Никиту и самой расспросить о следах, якобы найденных им у озера. Здесь ее поджидала очередная новость — само собой, неприятная. Выяснилось, что егерь не более часа назад был найден убитым в версте от Черного озера. Егеря лишили жизни посредством какого-то тяжелого и острого предмета — вернее всего, косы или сабли, поскольку никакое иное орудие не смогло бы так глубоко разрубить шею несчастного Никиты, что голова его почти отделилась от тела.
Взглянув на тело, княжна вскочила в коляску и велела, не заезжая домой, гнать к озеру. Увы, ее надежда отыскать следы оказалась тщетной: все они были затоптаны крестьянскими лаптями и копытами лошади, тащившей телегу, на которой увезли покойника.
Оконные стекла сначала посерели, а затем начали наливаться густой вечерней синевой. Хозяин, шаркая ногами, прошелся по зале, зажигая свечи. Стекла сразу почернели, и в них, как в мутном зеркале, неясно отразилась вся убогость харчевни, чудом уцелевшей во время страшной битвы за Смоленск, тогда как многие гораздо более красивые и прочные строения в тот недоброй памяти день сгорели дотла.
Пан Кшиштоф по обыкновению устроился за отдельным столиком в самом темном углу. Перед ним стояла бутылка вина в окружении нехитрой закуски; в руке пана Кшиштофа дымилась трубка. Огинский время от времени посасывал длинный чубук и, скучая, прислушивался к разговорам завсегдатаев, мысленно проклиная скупость Мюрата, снабдившего его деньгами в количестве явно недостаточном для того, чтобы поселиться в месте более приличном, чем этот клопиный вольер.
Увы, клопы были не самым большим недостатком гостиницы, которую почтил своим вниманием самозваный лейб-гусар. Главная беда заключалась в том, что приличные люди сюда практически не заглядывали, так что узнать что-либо о княжне Вязмитиновой, сидя здесь и подслушивая чужие разговоры, не представлялось возможным. Да, имя княжны то и дело мелькало в наполнявшем темноватую залу гуле голосов, но толку от этого было мало: о княжне говорили люди, имевшие о ней смутное представление и вряд ли хоть раз видевшие ее своими глазами; сплетни же, столь сладострастно повторяемые этими подвыпившими болтунами, обычно не содержали в себе ничего нового и тем более полезного.
Говорили, что княжна повредилась рассудком; говорили, что завела у себя в усадьбе совершенно дикие, ни с чем не сообразные порядки, что знается с дьяволом, читает непотребные книги, писанные безбожными англичанами, одевается как мужчина, по-мужски ездит верхом и каждое божье утро палит у себя на заднем дворе из ружей и пистолетов, распугивая все живое на пять верст в округе. Говорили также, что безумная княжна почти никого не принимает у себя в доме, сама выезжает в свет очень редко и что над нею в ближайшее время непременно будет учреждено опекунство, ибо нельзя же, в самом деле, позволять ей безумствовать и дальше!
Таинственным полушепотом передавались подробности так называемых безумств княжны Вязмитиновой. Подробности эти были таковы, что пан Кшиштоф, недурно знавший Марию Андреевну, уже со второго слова переставал слушать: рассказчики несли явную чушь, совершенно лишенную смысла и наверняка сочиненную скуки ради завистливыми
