мгновение обретая прежнюю надменность, ответил Юсупов. — Я, брат Студзинский, долги свои привык отдавать до копейки. Да я, может, еще отыграюсь. Фортуна — девка переменчивая.
— Да какая там девка, — фыркнул пан Кшиштоф единственно с целью поддержать разговор. — Сколько веков она мужикам головы-то кружит? Разве можно при таких условиях девицею остаться?
— Так я же не сказал — девица, — бойким почерком строча записку на листе скверной гостиничной бумаги, резонно возразил Юсупов. — Я так и сказал — девка. Кокотка непотребная… Ну, сдавай, что ли? Не бойся, Студзинский, за мной не заржавеет! Ежели не отыграюсь, напишу отцу. Месяца не пройдет, как деньги будут у тебя в кармане.
«Да меня-то через месяц тут уже не будет», — кисло подумал пан Кшиштоф, но промолчал. Менее всего ему сейчас хотелось вступать в какие-то сложные переговоры, обмениваться несуществующими почтовыми адресами и выслушивать заверения в том, что деньги будут ему непременно высланы в самое ближайшее время. Может, Юсупов и не врал, утверждая, что готов вернуть долг, да только кому он его вернет? Куда вышлет — в ставку Мюрата? Ох, Езус-Мария, и надо же было так вляпаться!…
Нехотя сдал пан Кшиштоф карты и стал играть — лениво, без прежнего огня, без вдохновения и даже без интереса. Какой прок от выигрыша, который ты не можешь получить? То-то и оно, что никакого… Эта игра не представляла для пана Кшиштофа даже спортивного интереса. Юсупов был таким скверным игроком, что оттачивать на нем свое мастерство казалось пустой тратой времени.
По перечисленным выше причинам пан Кшиштоф играл в четверть силы, заботясь только о том, чтобы ненароком не проиграть живых денег. Но фортуна, как видно, и впрямь решила сегодня повернуться к нему лицом; впрочем, могло оказаться, что она просто обиделась на Юсупова, вслух обозвавшего ее непотребной девкой. Так или иначе, но даже без помощи махинаций, столь привычных пану Кшиштофу, козыри валом валили к нему в руки. Юсупов все строчил и строчил бесполезные записки; после двух часов ночи он перестал пить и начал понемногу покрываться нездоровой бледностью, однако упорно продолжал играть, проигрывая раз за разом и все время с тупым упорством помешанного увеличивая ставки, — видно, надеялся отыграться одним махом.
Пан Кшиштоф автоматически подсчитывал в уме свой выигрыш и, когда тот достиг двадцати пяти тысяч, едва не разразился горьким смехом: вот уж, действительно, повезло! Выиграть целое состояние и не иметь возможности получить что бы то ни было сверх жалких двухсот рублей — это ли не везение?! Везение, да еще какое! Как раз в стиле пана Кшиштофа Огинского — рыцаря, лишенного наследства… Если так пойдет и дальше, решил он, то можно будет никуда не уезжать. Получить с этого дурака тысяч пятьдесят, прикупить пару деревенек, жениться на какой-нибудь уродине наподобие княжны Зеленской и жить себе тихонько, понемногу забывая маршала Мюрата, но все время помня о Черном озере…
Мысль о женитьбе на какой-нибудь местной толстухе была исполнена горькой иронии, но она вдруг показалась пану Кшиштофу любопытной. «Почему же непременно на толстухе?» — подумал он, принимая от Юсупова карту и замечая при этом, как дрожит сжимающая колоду рука. — Почему обязательно на уродине? Ведь есть же весьма привлекательные девицы, да притом богатые и с титулом. Взять, к примеру, эту чертовку, княжну Вязмитинову…»
Где-то в глубине сознания забрезжил смутный проблеск спасительной идеи, и по мере того, как идея эта обретала все более ясные очертания, угасший было интерес пана Кшиштофа к игре начал разгораться с новой силой.
Выиграв сто тысяч, Огинский сбился и перестал считать. Игра продолжалась, и, когда за окнами затеплился серенький рассвет, пан Кшиштоф предложил прервать игру и подсчитать итог. Он чувствовал, что с Юсупова довольно: если бы не дрожь в руках и лихорадочный блеск глубоко запавших, обведенных темными кругами глаз, его можно было бы принять за покойника. Еще немного, и бедняга может умереть по-настоящему, не выдержав горечи столь сокрушительного разорения. Может, старый князь Юсупов и богат, но вряд ли он согласится выложить такие огромные деньги, дабы покрыть карточный долг своего побочного сына. А если бы он и согласился, сам бастард вряд ли отважится обратиться к нему с такой чудовищной просьбой.
Ворохом лежавшие на столе долговые записки аккуратно разложили и сочли, получив в итоге ровно двести пятьдесят тысяч. Юсупов потянулся дрожащей рукой к вороту доломана, который и без того уже был расстегнут донизу, открывая взгляду пана Кшиштофа несвежее шелковое белье.
— Как же? — спросил Юсупов бесцветным голосом человека, который проснулся в аду, но отказывается в это
