Ведьмы с Восточного побережья

меня, — предложила Ингрид. — Конечно, у тебя найдется какое-нибудь желание.
— Нет, мне ты помочь не сможешь. — Хадсон грустно пожал плечами и выудил из заднего кармана джинсов потрепанную брошюру, сложенную в несколько раз. Ингрид взяла ее в руки, медленно развернула и прочла заголовок: «Ты гей? Тебе не обязательно быть им! Гетеросексуальность за двенадцать шагов».
— Мать требует, чтобы я непременно проконсультировался с этим… «целителем», — сообщил Хадсон. — Он якобы в силах избавить меня от недуга.
— Господи! — Ингрид прижала пальцы к губам.
— Смешно, правда? — Он вздохнул, закатил глаза и помотал головой.
— Разумеется, нет! Странно… — Вернув брошюру, она чуть дольше, чем требовалось, задержала его руку в своей ладони. — Хадсон, ты меня слышишь?
— Да, мэм.
— Пойдем в хранилище. Я бы хотела посмотреть твою линию жизни. Ты позволишь?
— Нет уж, спасибо! Я не желаю знать свое будущее, как и то, где окажусь завтра.
— Завтра ты будешь здесь. Поработаешь в библиотеке, пока ее не начнут разрушать. Давай. Я настаиваю. — И Ингрид отвела его в хранилище, поставила посреди комнаты и начертала на полу пентаграмму.
Хадсон посмотрел вниз и, стараясь не хихикать, заявил:
— Вот ужас-то!
— Помолчи! — велела она, вглядываясь в линию жизни Рафферти. Но, хотя она обладала зрением ведьмы, да и пентаграмма должна была показать его судьбу совершенно отчетливо, Ингрид что-то очень мешало. Все покрывала туманная серая муть. Ингрид зажгла новую свечу, прошептала магическое заклинание, и дымка немного рассеялась. Теперь она видела линию жизни более четко.
Она включила свет, повернулась к приятелю лицом и серьезно произнесла:
— Ну, мама твоя, во всяком случае, однажды ко мне заглянет. — Она сумела разглядеть, как медленно тает лед в упрямом сердце матери Хадсона и постепенно исчезает прочно укоренившаяся в ее сознании гомофобия. (Женщина считала вполне нормальным, что ее парикмахер, стилист и личный повар являются геями. В общем, кто угодно, только не ее сын!) И она безумно любила своего красивого мальчика, без которого ей так тоскливо на Рождество. Ингрид видела медленные, осторожные шаги, ведущие к примирению и прощению. Вот, наконец, мать, сын и зять вместе едут в Париж. — Она любит тебя, Хадсон. Но и ты не сдавайся. Не отталкивай ее.
— Хм-м-м… — пробормотал он. Ингрид почувствовала, что он тронут. А чуть позже она обнаружила в кабинете букет своих любимых цветов, оставленный Хадсоном.
В течение следующего часа Ингрид успела побеседовать с немалым количеством женщин, озабоченных самыми разнообразными проблемами — головные боли, внезапно возникающие кожные инфекции, гибель четвероногих любимцев. Ингрид толком не знала, верят ли клиентки в то, что она способна оживить их домашних животных, но взяла информацию на заметку. Она не забывала трех мертвых птиц, которых ее мать похоронила еще в начале лета. Эмили Фостер, художница, жаловавшаяся на творческий кризис, вошла в кабинет Ингрид последней.
— Прости, что снова беспокою тебя, — сказала она. Ингрид сразу заметила, какой бледной и изнуренной Эмили выглядит в индейской рубахе и шелковых штанах, заляпанных краской.
— Не волнуйся, Эм. Снова работа не идет?
— Нет, с картинами все прекрасно. Дело в Лайонеле. — Голос женщины дрогнул. — Я не знаю, слышала ли ты, но ему совсем плохо.
— Я не курсе, а что случилось?
— Муж был в открытом море, когда произошел… ну, ужасный взрыв неподалеку от нашего побережья. Как раз в этом месте Лайонел всегда по утрам ловит солнечников. В общем, его захлестнуло волнами, и он здорово наглотался воды. — Эмили дрожащими пальцами вытерла слезинки в уголках глаз и судорожно вздохнула. — Он бы погиб… утонул… но Лайонела, к счастью, заметила пара серферов, которые вытащили его на берег.
— Боже мой!
— Да. Ребята спасли его от смерти. — Эмили тряхнула головой. — Они ведь проходят курс специальной подготовки, так что сумели сделать ему массаж сердца, а потом отвезли в больницу.
Ингрид вздохнула с облегчением:
— Значит, он жив?
— Да, но состояние очень тяжелое. Лайонел к аппарату искусственного дыхания подключен. Врачи говорят, что его мозг уже умер. — И Эмили заплакала, не сдерживаясь.
— Ох, мне так жаль! — Ингрид потянулась к ней и сочувственно сжала ее руку. Эмили и Лайонел были добрыми друзьями их семьи. Именно к Лайонелу Бошаны всегда могли обратиться, если нужно было заменить лампочку в труднодоступном месте или произвести плотницкую починку — словом, сделать работу по дому, несложную для умелых мужских рук.
— Я даже поверить не могу. Он ведь отлично себя чувствовал в то утро,