Великое избавление

«Хитрюга!» – ответил ей муж одним взглядом.
– Не крику младенца, – поправил Хэнк, – а шашням промеж Дэнни и как там парня звали. Ты не помнишь, а, Горошинка?
– Странное какое-то имя. Эзра, кажется. Хэнк кивнул:
– В общем, Дэнни прибегает сюда и поднимает такой переполох, что чертям тошно стало. Дескать, ей сей момент нужно исповедаться и примириться с Богом. Они наскоряк зовут местного священника. Настоящий экзорцизм, представляете?
– А кого очищали – Дэнни, пансион или аббатство? – полюбопытствовал Сент-Джеймс.
– Всех троих, приятель. Сперва поп примчался сюда, побрызгал тут святой водичкой, потом бегом в аббатство и… – Американец оборвал свой рассказ на полуслове, лицо его сияло подлинным восторгом, глаза горели. Умелый рассказчик знает, как удержать внимание публики вплоть до последней, завершающей историю точки.
– Еще кофе, Дебора?
– Нет, спасибо.
– И что бы вы думали? – окликнул их Хэнк.
Сент-Джеймс призадумался над его вопросом. Под столом жена тихонько массировала ступней его здоровую ногу.
– Что же? – покорно переспросил он.
– Черт меня подери, если он не нашел там настоящего младенца. С только что обрезанной пуповиной. Пара часов, как на свет народился. К тому времени, как старик добрался туда, младенец уже окоченел. Нарочно его выбросили, ясно?
– Какой ужас! – побледнела Дебора. – Страшное дело.
Хэнк вновь кивнул торжественней прежнего.
– Страшное дело, вы говорите, а каково пришлось бедняге Эзре? Держу пари, он с тех пор так и не может сделать сами-знаете-чего.
– Чей это был ребенок?
Хэнк пожал плечами и вернулся к своему остывшему завтраку. Его интересовали лишь наиболее смачные моменты этой истории.
– Это неизвестно, – ответила Джо-Джо. – Малыша похоронили на деревенском кладбище. И такую странную надпись сделали на этой бедной маленькой могилке. Я ее даже с ходу и не припомню. Сходите туда, посмотрите сами.
– Это ж молодожены, Горошинка, – встрял Хэнк, широко осклабившись и подмигивая Сент-Джеймсу. – У них есть дела поинтереснее, чем бродить по кладбищам.
Похоже, Линли – любитель русской музыки. Они прослушали Рахманинова, затем перешли к Римскому-Корсакову, а теперь вокруг грохотала канонада увертюры «1812 год».
– Вот. Слышали? – спросил Линли, как только отзвучали последние ноты. – Тарелки отстали на полтакта. Но больше у меня претензий к этой записи нет. – С этими словами он выключил магнитофон.
Барбара впервые заметила, что ее напарник не носит никаких украшений, ни перстня с гербом и печаткой, ни дорогих часов с золотым браслетом, блестящим в лучах света. Почему-то отсутствие подобных признаков роскоши поразило ее не меньше, чем могла бы потрясти самая назойливая демонстрация примет графского достоинства.
– Я не заметила, к сожалению. Я плохо разбираюсь в музыке. – Неужели он в самом деле рассчитывал, что она, девушка из низов, способна поддержать беседу о классической музыке?
– Я тоже мало что о ней знаю, – признался ее собеседник. – Люблю слушать, только и всего. Боюсь, я из тех невежд, что говорят: «Я ничего в этом не смыслю, зато знаю, что мне по душе».
Барбара недоверчиво прислушивалась к его словам. Этот человек окончил Оксфорд, его диплом по истории был признан лучшим на курсе. Как же он может называть себя невеждой? Разве что он пытается помочь ей расслабиться, пускает в ход свои чары – уж это-то он умеет. Для него это так же естественно, как дышать.
– Я полюбил эту музыку, когда болел мой отец, в самые последние его месяцы. Всякий раз, когда я приходил навестить его, в доме играла музыка. – Умолкнув, Линли вынул кассету из магнитофона, и наступившая тишина показалась Барбаре столь же громкой, как прежде была музыка и куда более тревожной. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил, Линли продолжил свой рассказ с того самого места, на котором остановился. – Он таял на глазах. Столько боли. – Линли откашлялся. – Мама не захотела отпустить его в больницу. Даже в самом конце, когда ей так требовалась помощь. Она сидела с ним целыми днями, час за часом, и смотрела, как он умирает. Мне кажется, только музыка помогла им продержаться последние недели. – Теперь Линли не отводил глаз от дороги. – Она держала его за руку, и они вместе слушали Чайковского. Под конец он совсем не мог говорить. Мне хотелось верить, что музыка говорит за него.
Сколько болезненных ассоциаций вызвал у Барбары этот рассказ! Нужно срочно, немедленно сменить тему. Судорожно сжав дрожащими руками дорожный атлас, Барбара невпопад выпалила:
– Вы давно знаете этого Ниса? – Черт, как неудачно, сразу видно, что она хочет уйти от разговора. Барбара исподтишка