Великое избавление

он еще успеет познакомиться. Какие они, право, забавные! Ну и костюмчик на парне – с первого взгляда наповал бьет, даром что полицейский. Найджел тихонько захихикал над собственным каламбуром – не сказать, чтоб особо удачным. Да, этот костюм явно сшит на заказ у дорогого портного, поверх жилетки золотая цепочка от часов, пальто «Барберри» небрежно брошено на спинку стула, – почему это люди, у которых хватает денег на «Барберри», бросают дорогую одежду где ни попадя? – ботинки начищены до глубокого матового сияния. И этот малый из Скотленд-Ярда?
Женщина больше соответствовала его представлению о полицейских. Невысокая, плотного телосложения, эдакая урна на ножках. Мятый и запачканный костюм плохо сидит на ее фигуре, да и цвет совсем ей не к лицу. Небесно-голубой прекрасен, но только не на тебе, пышечка. Желтая блуза подчеркивает нездоровую бледность да и в юбку заправлена неаккуратно. А на ногах! Ладно, практичные прогулочные ботинки в самый раз для полицейского, но голубые колготки под цвет костюма?! Господи, ну и страшилище! Даже жалко бедняжку. Найджел укоризненно покачал головой и поднялся с места.
Подойдя к их столику, он начал разговор без лишних церемоний:
– Скотленд-Ярд? Про Эзру слыхали? «Может, и не слыхал, но сейчас услышу», – подумал Линли, поднимая голову. Новый собеседник стоял перед ним со стаканом в руке, уверенно дожидаясь приглашения за их столик. Сержант Хейверс привычным жестом извлекла блокнот, и Парриш, сочтя это жестом гостеприимства, выдвинул стул и присоединился к компании.
– Найджел Парриш, – представился он. Органист, припомнил Линли. На вид Парришу было за сорок, возраст облагородил его лицо: поредевшие темные волосы с сединой на висках были зачесаны наверх, открывая высокий лоб; прямой, хорошей лепки нос придавал лицу значительность, крепкая челюсть и подбородок свидетельствовали о сильной воле. Стройный, невысокого роста. Наружность замечательная, хоть красивым его и не назовешь.
– Эзра? – повторил Линли.
Темные глаза Парриша обежали всех присутствовавших в пабе, словно он кого-то ждал.
– Фармингтон. Местный художник. Каждой деревне полагается свой художник, поэт или писатель, верно? По-моему, исключений почти не бывает. – Парриш пожал узкими плечами. – Эзра – наш представитель в мире искусства. Рисует акварелью, изредка маслом. Не так уж и плохо. Даже сумел продать кое-что в лондонской галерее. Раньше приезжал сюда каждый год на месяц-другой, но теперь он – один из нас. – С улыбочкой Эзра отхлебнул свой напиток. – Эзра, миляга Эзра, – пробормотал он.
Линли не хотел уподобляться рыбе на крючке.
– Так что вы хотите сообщить нам об Эзре Фармингтоне, мистер Парриш?
Парриш вздрогнул, он явно не ожидал столь прямого подхода к делу.
– Начнем с того, что Эзра – наш деревенский Лотарио; но главное, вам следует знать о том, что произошло на ферме у Тейсов.
Романтические порывы Эзры нисколько не интересовали Линли, даже если Парриш находил их весьма занимательными.
– Что же произошло на ферме у Тейсов? – настойчиво спросил он, оставляя в стороне другую намеченную Парришем тему.
– Ну… – Тут Парриш обнаружил, что его стакан пуст, и это заметно охладило пыл рассказчика.
– Сержант, – негромко проговорил Линли, не отводя взгляда от собеседника, – принесите мистеру Парришу еще…
– «Курвуазье», – с улыбкой подсказал Парриш.
– И мне тоже.
Хейверс покорно поднялась из-за стола.
– А ей ничего? – озабоченно сморщил лицо Найджел.
– Она не пьет.
– Бедняжка! – Парриш вознаградил вернувшуюся с рюмками в руках Барбару жалостливой улыбкой, отпил глоточек коньяку и вернулся к своему повествованию. – Видите ли, – он доверительно склонился к Линли, – там разыгралась довольно мерзкая сцена. Я знаю об этом только потому, что как раз оказался поблизости. Из-за Усишки.
– Музыкальный пес, – подхватил Линли.
– Пардон?
– Отец Харт говорил нам, что Усишки приходил послушать, как вы играете на органе.
Парриш расхохотался.
– Да уж, черт побери! Я себе пальцы до кости сиер, репетируя, а единственный слушатель – фермерский пес. – Органист делал вид, будто его крайне забавляет эта ситуация, но Линли понимал, что беззаботность и добродушие Парриша – лишь притворство, что тот старательно скрывает годами копившуюся горечь, а потому и изображает эдакого рубаху-парня.
– Стало быть, вы слышали, – продолжал Парриш, вертя в руках рюмку и наслаждаясь игрой цветовых бликов. – С точки зрения музыкальной культуры эта деревня – просто Сахара. По правде сказать, я играю по воскресеньям в церкви Святой Екатерины только для собственного удовольствия. Тут никто фугу от