Великолепная маркиза

так что недостатка в клиентах она не испытывала.
Но, чтобы сделать ей заказ, к ней надо было зайти домой рано утром. Потому что после переезда в Париж Евлалия Брике, которую все называли просто Лали, каждый день со своим вязанием устраивалась на трибуне для публики в Клубе якобинцев. Она внимательно слушала все дебаты, никогда не произносила ни слова, а лишь утвердительно кивала или отрицательно качала головой в тех местах, которые ей нравились или не нравились.
У этой женщины, всегда очень чистенькой, в шерстяной юбке, кофте, цветном платке, завязанном на груди, белом чепчике с трехцветной кокардой, в начищенных башмаках, белых чулках и черных митенках, – появились последовательницы. Множество женщин, вооруженных длинными спицами с клубками цветной шерсти, сидели теперь рядом с ней на трибуне к вящему удовольствию якобинцев. Они по достоинству оценили этот своего рода античный хор и с начала бунта начали платить женщинам по сорок су в день при условии, что они последуют за якобинцами и в Национальное собрание. К несчастью, это были женщины из народа с лужеными глотками, совершенно не умевшие молчать. Такое соседство не пришлось Лали по душе, и кумушки поняли, что ее лучше оставить в покое. Лали могла так посмотреть на человека, что даже у самых отчаянных пробегала дрожь по спине. И потом, время от времени гражданин Робеспьер приветствовал ее взмахом руки или кивком головы, так что она явно пользовалась некоторым его расположением.
Вечером, когда не было ночных заседаний, Лали приходила в кабачок, усаживалась всегда на одно и то же место у окна, съедала особое блюдо, которое хозяйка готовила только для постоянных посетителей, выпивала кувшинчик вина и вязала до тех пор, пока не наступало время возвращаться домой. Ее жилище находилось совсем рядом с кабачком. Время от времени гражданин Агриколь заходил к ней домой выпить по стаканчику. Все над этим посмеивались, впрочем, совершенно беззлобно, и со смехом говорили о скорой свадьбе.
Слова Агриколя, потребовавшего бургундского для всех, встретили громкие одобрительные выкрики. В зале во весь голос обсуждали подробности ночного грабежа, известие о котором в мгновение ока облетело весь Париж. Каждый комментировал событие на свой лад. Но все сходились в одном – это была банда наймитов Людовика XVI и людей из Кобленца, которые нанесли такой страшный удар, чтобы лишить нацию завоеванного потом и кровью достояния, заплатить солдатам герцога Брауншвейгского и посадить на трон заговорщиков из Тампля.
– А ты, Лали, что об этом думаешь? – спросил Агриколь, тяжело усаживаясь на стул напротив вязальщицы.
– Я как все, гражданин, как все, – ответила она, поднимая стакан, до края налитый ей Ружье. – За здоровье нации!
Вязальщица осушила стакан одним глотком. Хозяин рассмеялся и налил ей снова. Лали пользовалась репутацией женщины, пьющей, как мужчина. И это внушало уважение.
– Это что значит – «как все»? – негромко поинтересовался Агриколь де Бац, когда посетители зашумели с новой силой.
– Это значит, что все правы, когда говорят о том, куда пойдут деньги, – еще тише ответила Лали. – Разумеется, воровали для герцога Брауншвейгского, но вот только эмигранты здесь ни при чем.
– Кто тогда организовал ограбление?
– Дантон и Ролан хотят заплатить герцогу, чтобы тот отказался идти на Париж. Налей мне еще выпить, гражданин Агриколь! Твое вино согревает душу! А меня сегодня мучает жажда! – добавила разухабисто.
Когда Ружье подошел к столику, она вырвала у него бутылку и с вызовом поставила ее перед собой.
– Я так понимаю, что этот вечерок влетит тебе в копеечку, гражданин Агриколь, – хохотнул хозяин кабачка и отошел к другому столу.
– Ну и что? Не каждый же вечер человек получает наследство, верно? Еще по стаканчику, Лали?
– Не стану отказываться! Ты хороший мужик, гражданин Агриколь! Ты умеешь жить… – И потом, понизив голос, вязальщица прошептала: – Я сейчас упаду, и вы поведете меня домой. Нам надо поговорить…
Спустя несколько минут вязальщица уронила голову на стол, опрокинув бутылку. Агриколь витиевато выругался, потом расхохотался и стал ее трясти:
– Не может быть того, чтобы я сумел тебя напоить, Лали! Скажи-ка на милость, раньше ты никогда не напивалась! Эй, Лали, ты меня слышишь?
– Ах черт, это вино не для девочек, – посетовал Ружье, вытирая со стола пролитое вино, – но я впервые ее такой вижу. Уж она пьет так пьет!
Чтобы произвести еще большее впечатление, Лали вдруг резко встала, громко запела первые строчки «Са ира», которые посетители с энтузиазмом подхватили, и снова рухнула на стул, требуя еще вина.
– Ах ты, вот незадача, – вздохнул Агриколь. – Она совсем готова! Придется