Верь в мою ложь

по грудь, потому что тогда тебе станет слишком трудно дышать. И тогда вытащить тебя можно будет лишь с помощью воды, пожарных брандспойтов, которыми спасатели размоют песок, чтобы спасти тебя от другой воды — воды приближающегося прилива. В общем, когда идёшь через пески, нужно двигаться как можно быстрее. И если тебе повезёт, то, даже наткнувшись на неглубокую ловушку, ты успеешь то ли перепрыгнуть через неё, то ли отскочить назад. Если не получится, нужно лечь на участок зыбучего песка плашмя. И лечь как можно скорее. Увидишь, он тогда не затянет тебя глубже, и ты сможешь откатиться в сторону.
Но что бы ни говорил её муж, живший в этой странной части мира, сейчас его слова казались Алатее безумием. Она провалилась в песок по самые бёдра, так что никакие резкие движения оказались просто невозможны. И ей оставалось только лечь на песок. Но она не могла заставить себя сделать это. Алатея приказала себе, приказала вслух:
— Ты должна, ты должна!
Но она только и могла думать, что о том, как песок коснётся всего её тела, заберётся в уши, прильнёт к щекам, запустит шуршащие щупальца в ноздри…
Алатее хотелось молиться, но она никак не могла найти слов, способных сотворить чудо. Вместо них в её уме начали вспыхивать яркие образы, и главным из них был Сантьяго Васкес дель Торрес, тринадцати лет от роду, сбежавший в ближайший городок. Там они с двоюродной сестрой пришли в церковь — и Сантьяго был в одежде Елены-Марии, с её же косметикой на лице, с сумкой через плечо: в сумке было немного денег, смена одежды и три тюбика помады, и ещё шарф, чтобы прикрыть волосы, слишком длинные для мальчика и слишком короткие для девочки.
Когда их увидел священник, он назвал её «моё дитя» и «дочь Отца небесного› и спросил, не хочет ли она исповедаться. «Иди, Сантьяго, — шепнула Елена-Мария. — Иди туда, куда ведёт тебя Бог». И Сантьяго Васкес дель Торрес исповедался. Не в грехах, а в том, кем ему необходимо стать, кем закончить свою жизнь.
Священник внимательно слушал. Потом мягко заговорил о грехе отчаяния. Сказал, что Господь не совершает ошибок. А потом предложил:
— Идём со мной, дитя.
И они вместе пошли в дом священника, где Сантьяго получил отпущение того греха, который он совершил, сбежав из дома, а заодно и бифштекс с варёным картофелем. Он съел всё это не спеша, рассматривая простую кухню, а экономка священника посматривала на него, сдвинув густые чёрные брови и нахмурив лоб. Когда Сантьяго покончил с едой, его отвели в гостиную, отдохнуть, потому что он ведь совершил такое далёкое и утомительное путешествие… А он действительно устал, очень устал. И потому лёг на диван и заснул.
Его разбудил отец. С лицом, похожим на каменную маску, он сказал:
— Спасибо вам, падре, — и взял своего блудного сына за руку. — Спасибо за всё.
И он сделал щедрое пожертвование в пользу церкви, а может быть, в пользу предателя-священника, и они отправились домой.
Сантьяго пойдёт на пользу хорошая порка, так решил отец. И ещё ему будет полезно посидеть взаперти, пока он не осознает весь ужас совершённого им преступления — не только против законов божьих, но и против собственной семьи и её доброго имени. И ему не на что рассчитывать, нечего ожидать, пока он не прекратит совершать такие безумства.
— Ты меня понял, Сантьяго? — спросил тогда отец.
И Сантьяго попытался стать мужчиной и носить неудобную для него одежду. Но фотографии обнажённых женщин, которые тайком показывали ему братья, вызывали в нём только одно желание: стать таким же, как эти леди, а не обладать ими, и когда его братья с виноватым видом ласкали себя, глядя на эти картинки, у Сантьяго одна только мысль о подобных ласках вызывала приступ тошноты.
Он рос непохожим на мальчика: у него не было волос на руках, ногах, груди, у него не росла борода, и ему не нужно было бриться. Становилось всё яснее и яснее, что с ним что-то не так, но отцу казалось, что Сантьяго просто должен побольше заниматься спортом, охотиться, лазать по горам, и всё это скоро сделает его тем самым мужчиной, которым его создал Бог.
Два долгих года Сантьяго не оставлял попыток. И два долгих года он откладывал каждый грош, какой только попадал ему в руки. А в пятнадцать лет сбежал окончательно и добрался на поезде до Буэнос-Айреса, где никто не мог знать, что он — не женщина, разве что он сам бы в этом признался.
Алатея вспомнила ту поездку на поезде: стук колёс, проплывавшие мимо пейзажи. Она вспомнила, как прижималась лбом к прохладному стеклу. Она вспомнила, как чемодан стоял возле её ног. Вспомнила, как контролёр проверял билеты, и как он пожелал сеньорите счастливого пути… и как поезд уносил её всё дальше и дальше от дома.
Она буквально услышала стук колёс в это мгновение, так живо,