Верь в мою ложь

воздух. С того места, где он стоял, озеро не было видно, но Линли догадывался, что из окон с западной стороны дома вид на воду и противоположный берег должен быть просто изумительным.
— А, вот и вы, наконец!
Линли обернулся, услышав голос Бернарда Файрклога. Тот направлялся к нему со стороны огороженного стеной сада к северу от дома. Он подошёл к Линли и уставился на «Хили-Эллиот». Файрклог восхищался старым автомобилем, поглаживал его крылья, задавал обычные вежливые вопросы о возрасте машины, о том, как она работает и как Линли доехал из Лондона… Когда любезности иссякли, он повёл Линли в дом — через дверь, которая вела прямо в огромный холл, отделанный дубовыми панелями, где на стенах висели начищенные доспехи. В камине горел огонь, перед ним стояли два дивана, лицом друг к другу. В холле было тихо, если не считать потрескивания огня и тиканья высоких напольных часов.
Файрклог заговорил тихо, как говорят люди в церкви или тогда, когда опасаются, что их могут подслушать, хотя насколько мог видеть Линли, они в холле были одни.
— Мне пришлось объяснить Валери, зачем вы приехали, — сказал он. — Между нами, как правило, нет секретов, мы вместе уже больше сорока лет, так что это просто невозможно… в общем, она в курсе. И будет помогать. Она не слишком рада тому, что я взялся за это дело, но понимает… ну, как любой матери понятно то, что касается её детей. — Файрклог поправил очки, подняв их как можно выше на переносицу, словно желая так подчеркнуть свои слова. — Но в курсе только она одна. Так что для всех остальных вы — просто мой приятель, член клуба «Твинс», и приехали в гости. Кое-кто здесь, надо сказать, знает о том, что случилось с вашей женой. И это… Ну, от этого всё выглядит ещё более естественным. Надеюсь, вас это не слишком отяготит?
Он явно нервничал. Линли пытался угадать, что было причиной его нервозности: то ли сам по себе приезд Томаса, то ли то, что Линли — полицейский, то ли то, что полицейский, блуждая по окрестностям, может заметить что-нибудь не слишком привлекательное… Он решил, что возможна любая из этих причин, но своей нервозностью Файрклог пробудил в нём любопытство.
— О смерти Хелен писали газеты, — ответил он. — Вряд ли я мог бы это скрыть.
— Хорошо. Хорошо. — Файрклог потёр руки, как бы говоря: «Ну, теперь перейдём к делу». И осторожно улыбнулся. — Я вам покажу вашу комнату и проведу для вас небольшую экскурсию. Я подумал, что сегодня мы могли бы поужинать вчетвером, а потом, завтра, вы, наверное, можете… Ну, заняться тем, что сочтёте нужным.
— Вчетвером?
— С нами будет наша дочь Миньон. Она живёт здесь. Не в этом здании, потому что она уже в таком возрасте, когда женщина предпочитает иметь собственный дом. Но недалеко, а поскольку она не замужем, а вы — вдовец, то будет выглядеть вполне возможным… — Линли отметил, что Файрклог при этих словах счёл возможным слегка смутиться. — Ну, вроде ещё одного повода к вашему пребыванию здесь. Я ничего не говорил Миньон напрямую, но вы должны помнить о том, что она не замужем… и мне кажется, что она может быть с вами более откровенной, если вы… ну, выкажете некоторый интерес к ней.
— Вы подозреваете, ей есть что скрывать? — спросил Линли.
— Она — настоящая загадка, — ответил Файрклог. — Мне никогда не удавалось пробить её защиту. Надеюсь, вы сумеете это сделать. Идёмте. Сюда.
Внутри башни скрывалась лестница, стены которой были увешаны акварельными пейзажами; мужчины поднялись наверх и вышли в коридор, также обшитый дубовыми панелями, как нижний холл, только здесь не было окон, как в холле. В коридор выходили двери, и Файрклог подвёл Линли к одной из них, в конце. В комнате, куда они вошли, было окно со свинцовыми переплётами, и сквозь него проливался смутный луч света, а в луче плясали пылинки, поднимавшиеся с персидских ковров.
Комната была большой, и её главным украшением оказался эркер, а точнее, глубокая древняя амбразура с узкими окошками, и в ней было устроено место для сидения. Файрклог подвёл Линли к эркеру и без всякой надобности сообщил:
— Уиндермир.
Как и предполагал Линли, западная сторона здания смотрела на озеро. К нему спускались три террасы: две представляли собой лужайки, а третья — гравийную площадку, на которой стояли потрёпанные погодой столы, стулья и шезлонги. За этой террасой уже раскинулось собственно озеро, исчезавшее за высоким выступом суши на северо-востоке; это место, как сказал Файрклог, называлось вершиной Роулинсона. Немного ближе находился крошечный островок Грасс-холм, словно плывший по воде, украшенный группой ясеней; а мыс Граббинс выглядел как сустав пальца, торчавший над водой.
— Наверное, это невероятное удовольствие — жить здесь, — сказал Линли. —