Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

сладкий певучий голос пропел:
— Здластвуй, натяльника! Сяомита.
— Что?
Козловский сильно, до боли прижал раструб к уху.
— Сяомито. Гаспадина Сяомито. Холосая гаспадина, много-много стилай.
«Господин Шмит», что ли? Неважно. Главное, есть адрес.
Ну, эскадрон, шашки наголо! Марш-марш!

Хорошо в Питере летом. Одиннадцатый час вечера, а светло, — заметил фон Теофельс, прикладывая к газетному листу картонную трафаретку с вырезанными квадратиками.
Немножко поколдовал, подвигал туда-сюда и стал переписывать на бумажку буковки, проглядывавшие сквозь дырки.
Тимо, в фартуке и белых нарукавниках, убирал со стола. На ужин он подал нежнейшую отварную спаржу в ветчинных завертышах и фрикасе из кролика под минным соусом — пальчики оближешь.
Над замечанием относительно петербургского лета Тимо задумался. Сказал:
— Да, кароший Stromeinsparung.

Пока Зепп раскодировал послание (это заняло минут пять), слуга поменял скатерть и поставил принадлежности для бритья. Капитан имел обыкновение бриться два раза в день, утром и вечером.
— Елки-моталки, — озадаченно пробурчал фон Теофельс, уставившись на бумажку.
Текст получился такой: «Готовность 20». Что «готовность двадцать»? К двадцатому июля? Именно в этот день начнется война? Однако по расчету Зеппа выходило, что до мобилизации пройдет еще дней десять. Пока Вена предъявит Белграду ультиматум, пока будут соблюдены все дипломатические приличия, пока кузен Вилли и кузен Ники обменяются телеграммами… На всю эту чехарду уйдет недели две, вряд ли меньше. Сегодня-то по-европейски уже пятнадцатое. Может, начальство имеет в виду русский календарь? Да нет, маловероятно.
Вернее всего, «20» — это какое-то условное обозначение. Очередной код, который берлинские горе-стратеги разработали для заграничной резидентуры, а вовремя прислать не удосужились. (Мнения о своем начальстве Зепп был невысокого — как, впрочем, разведчики-нелегалы всех времен и народов.) В любом случае шифровка, спрятанная в рекламе газеты «Копейка», касательства к капитану не имела. У него было задание особой, можно сказать, исторической важности.
Как только в руках окажется план развертывания, немедленно в Берлин. Жаль, до матча еще целых девять дней.
Из раздумий капитана вывел тихий возглас слуги.
Тимо стоял у окна, смотрел наружу.
— Alarm!

Человек стоять, ничего не делать, только смотреть. Уже несколько минута.
Зепп приблизился, выглянул из-за шторы.
Действительно. Какой-то очкастый в светлом балахоне, мятая фуражка надвинута на глаза.
Только капитан собрался взять с полки бинокль, как подозрительный мужчина выскочил на середину мостовой и замахал руками.
К дому грохоча подкатила ломовая телега. В ней, болтая ногами, сидели четверо грузчиков. Очкастый о чем-то с ними потолковал, и все пятеро, прихватив длинные брезентовые лямки, вошли в подъезд.
— К кому бы это? — лениво произнес Зепп. — Что-то поздновато.
Тимо молча достал из-под фартука большой, вытертый до блеска револьвер. С неожиданной для такого голема мягкостью скользнул в коридор.
Позевывая, фон Теофельс отворил окно, посюсюкал с птицами, оставаясь при этом в тени занавески.
Вернулся Тимо. Без револьвера в руке.
— Он више ходиль. Четыре этаж. Abblasen.
— Не abblasen, а «отбой», — поправил капитан. — Дурачок, а ты подумал, это нас арестовывать идут? Брезентовыми лямками руки-ноги вязать? Ладно, подавай бриться.

Номер пять по Предтеченской улице был дом как дом, ничего приметного. Четырехэтажный, облупленный, серо-желтого цвета, внизу ломбардная контора.
Штабс-ротмистр устроился в темной подворотне напротив. Из людей с ним был один Лучников — в очках, в надвинутой на лоб фуражке, чтоб резидент раньше времени не опознал. Пантелею Ивановичу предстояло лично руководить захватом. Прочие агенты пока были рассредоточены по окрестным дворам и улицам.
— Вон энти ихние, с клетками, — показал на окна дворник. — Очень пташек обожают.
— Значит, Шмидт живет на третьем? — уточнил штабс-ротмистр, наводя бинокль.
Занавески в цветочек. В одной клетке попугай. В другой ворона. Эксцентрично. Вообще-то разведчику