Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

Случилось это в тот же день. Верней, на исходе суток, перед полуночью. В это мертвое время, когда посетителей нет, шпики в подворотне не дежурили. Один, правда дремал на ступеньках в парадной. Когда раздался звонок и сонный швейцар, ворча, пошел спрашивая кто, филер встал и зевнул.
Швейцар вполголоса переговаривался с кем-то через щель. Потом снял фуражку, поклонился и распахнул створки.
В подъезд двинулась целая процессия: впереди двое богатырей в ливреях, потом две женские фигуры, сзади мужчина в котелке. Он сунул швейцару красненькую.
— Куда? К кому? — с подозрением спросил агент Охранного.
— Василий! — повелительно произнесла старшая из женщин, в горностаевой ротонде (на молодой была распахнутая заячья шубка).
Котелок вышел вперед, дал казенному человеку две бумажки.
— Ничего не видел, ничего не слышал. Ясно?
Агент с сомнением ответил:
— Не положено…
Получил третью банкноту, но все еще колебался.
— Если с
ним что, мне голову оторвут…
— Долго еще? — повысила голос дама.
Василий (очень солидный, внушающий доверие господин) пообещал:
— Господин Странник нас не интересует.
В руку агента легли еще две бумажки.
Тогда служивый вздохнул, снова сел на ступеньку. Притворился, что спит.
Процессия поднялась на третий этаж.
Позвонили: раз, другой, третий.
Толкнули дверь — по ночному времени заперта.
Наконец внутри что-то зашуршало. В щель, поверх цепочки, глядел испуганный старушечий глаз.
— Кого это среди ночи, Господи?
— Откройте! — приказала дама. — Немедленно откройте! Василий!
Котелок подал знак — двое ливрейных, очевидно, готовые к такому повороту событий, действовали слаженно. Один взялся за край двери, чтоб не захлопнули, другой щелкнул большими кусачками. Обрезанная цепочка жалобно звякнула.
Старушенция бежала прочь по коридору.
— Караул! Разбойники! Емельян Иваныч! Тимофе-ей!
Молодая в заячьей шубке тоже завопила:
— Тимоша! Где ты, родной? И Емельян Иваныч здесь! — возбужденно сказала она даме. — Говорила я вам, видела я его давеча!
— Вперед! — скомандовала предводительница. — Искать!
Лакеи быстро шли по коридору, открывая одну за одной все двери.
За каждой их встречал крик, визг.
На агрессоров откуда-то коршуном налетела женщина, простоволосая, в накинутом на плечи платке.
— Не пущу! Сначала меня убейте! — зашипела она, закрыв собою одну из дверей.
Тому, кто хотел ее оттащить, вцепилась ногтями в лицо. Но дверь все-таки открыли. На постели, под светящимся лампадами киотом, сидел бородатый мужик в нижнем белье, трясся.
— Где Емельян Иванович? — спросила его княгиня. — Куда вы его спрятали, негодяй? Мне говорили, что вы его приворожили, но я не верила!
— Изыди, ведьма. Ты видение сонное, дурное. Растай! Тьфу на тебя троекратно.
Бородатый размашисто крестил ее.
— Лидь Сергевна! — крикнула сзади Зина.
Верейская оглянулась.
Из кухни с револьвером в руке — верно, на шум — выскочил Базаров. И застыл. На заспанном лице читалось раздражение. Но Лидии Сергеевне возлюбленный — разутый, в нательной рубахе, с растрепанными светлыми волосами — показался бесконечно милым, потерянным, трогательным.
Княгиня бросилась к нему, обняла, заплакала.
— Боже мой, я нашла тебя!
Никогда раньше она не называла его на «ты», даже в минуты интимности.
— Гадкий старик, он загипнотизировал тебя! Но я здесь! Я рассею чары!
Сзади появилась и тут же исчезла растрепанная башка «контуженного». Но Зине хватило и секунды.
— Тимофей Иваныч!
Оттолкнув барыню с ее кавалером, девушка кинулась к избраннику своего сердца и тоже обхватила его руками.
Бедный Тимо только крякнул.
— Что вы, сударыня, в самом деле, — недовольно говорил Зепп. — Ворвались среди ночи… Мне здесь отлично. Я тут душой спасаюсь.
— Он меня не слышит! — драматически возопила Верейская. — Эмиль, это же я, твоя Лида! Я пришла тебя спасти! Как Герда своего Кая! Мерзкий колдун заморозил твое сердце!
— Какая еще Герда? — разозлился майор. (В семье Теофельсов детям не читали сказок Андерсена.) — С ума вы, что ли, сошли?
Не следовало так грубо. Лидия Сергеевна закрыла лицо руками и разрыдалась.
— И все равно… Я не уйду отсюда… Ты не в себе… Я увезу тебя. Потом, когда опомнишься, будешь мне благодарен.
Еще не хватало! Он представил сцену в духе похищения сабинянок: дюжие лакеи, закутав его в шубу, волокут во двор.
Скрипнув зубами, сменил тон.
— Милая, я все тот же, — шепнул он ей на ухо. —