Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

всё такое, но я… Я будто пьяный! Неужели мы поженимся? Неужели?
Тут он поглядел на нее и сбился.
Маше показалось, что у нее в груди раздался хруст. Словно каблук раздавил что-то хрупкое, стеклянное. Вероятно, именно это имеют в виду, когда говорят о разбившемся сердце…
— У тебя слезы. Ты плачешь!
— Это я от счастья. За тебя, — сказала она и выдавила улыбку. — Мой Мика женится. Подумать только. Проводи меня домой. Что-то зябко…
Всю жизнь, с детства, она втайне, никому не открываясь, мечтала, что Мика однажды признается ей в любви. Ни о ком другом никогда не думала, да и не могла думать. Все остальные мужчины смотрели на Марию Козельцову с нескрываемым (да хоть бы и скрываемым, какая разница) отвращением.
Теперь только в монахини, думала Маша, перестав слушать счастливый лепет единственного друга. Монашкам телесная красота не нужна. Опять же можно повязать черный плат так, что пятна будет почти не видно.
Но без веры идти в Христовы невесты нехорошо, а какая может быть вера в Того, кто с рождения залепил тебе половину лица, образа Божия, навозом?

У лазаревских причалов море пахло неромантично: тухлой рыбой, гниющими водорослями, мазутом. Человек, сидевший в коляске с поднятым верхом, раздувая ноздри, втянул воздух, поморщился, прикрыл лицо надушенным платком. Скучавший на пирсе фельдфебель портовой охраны ухмыльнулся: ишь ты, поди ж ты, какие галантерейности. Пижон, что приехал в наемной пролетке, торчал тут уже давно. Верно, дожидался какого-нибудь знакомого моряка. Здесь, на Экипажной пристани, высаживались матросы и мастеровые, что прибывали на берег с кораблей, стоявших на рейде Северной бухты. Время было вечернее, шлюпки так и сновали туда-сюда.
С «Марии», низкий и длинный силуэт которой серел за стрелкой Павловского мыса, везли ремонтных рабочих. У них как раз закончилась смена.
Служба у фельдфебеля была простая, но ответственная: считать да сверять.
Подкатил, к примеру, малый катер (его по старой традиции называли «полубаркасом»). Служивый поправил портупею, со значением глянул на своих солдат-лоботрясов. Те подтянулись: мы начеку, носом не клюем.
Для порядку фельдфебель сначала спросил у старшего по перевозке:
— Откуда? — Хотя на катере было ясно написано «Императрица Мария».
— Здорово, Гаврилыч. Заступил? — приветствовал его кондуктор. — Маляры, выходь!
Неловко, без привычки, на причал вскарабкались четверо чумазых, в заляпанных краской передниках.
Фельдфебель заглянул в учетную книгу. Всё точно. Бригада маляров, четыре человека, отправлена в 8 часов двенадцать минут. Ткнул пальцем в каждого, махнул рукой: валите.
Вылезла следующая бригада.
— Это клепальщики. Было шестеро, один раньше вернулся.
С записями совпало.
— Дальше кто?
Дальше были монтажники и водолазы. Фельдфебель важно и неторопливо пересчитал их по головам, хоть те и ворчали. Все устали за день, всем хотелось домой.
— У меня тут прописано еще пять электриков: инженер, механик и три гальванера.
Кондуктор ответил:
— Чего-то они там в артпогребе не доделали. Будет еще одна ходка. А больше никого из вольных нету.
Он тоже поднялся, размяться. Поручкались, благо казенное дело было закончено. Закурили цигарки.
Ядреный дым морского табачка, видно, оказался не по нутру нежному господину в коляске. Или, может, он дожидался кого-то из электриков, а услышав, что они задерживаются, решил больше времени не тратить.
Брезгливо чихнув, седок ткнул тросточкой в спину сутулого верзилу, дремавшего на козлах:
— Пошел!
На костлявой физиономии извозчика приоткрылись сонные глаза.
— Жевелись, лубезные! — гаркнул кучер, странновато выговаривая слова. — Эгегей!
Укатили.

А уже совсем вечером, в одиннадцатом часу, тот же самый господин, только не с платком в руке — с зажженной сигарой, — опять кого-то терпеливо поджидал у крайней колонны Морского собрания. Как раз закончилась лекция для офицеров (профессор из Николаевской академии делал сообщение о Ютландском сражении), и на площадь выходила черномундирная, золотопогонная толпа. За спиной бронзового Нахимова образовалось скопление курильщиков. Многие, не поместившись на тротуаре, стояли на мостовой.
Несмотря на сугубую неформальность стихийного сообщества, обычная для флотского мира иерархия соблюдалась