Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

У меня инструкция есть. Сейчас…
Обернулся, зашарил по книжной полке, снял том «Капитала». Зепп уже знал, что последует дальше. Копеечные хитрости горе-шпионов. И когда Железнов выхватил из тайника «браунинг», майор был наготове. Перехватил руку, вывернул кисть. Оружие упало на пол. Но Железнов так легко не дался. Двинул локтем в бок — точнехонько по раненому месту. Вряд ли осознанно, слишком уж был перепуган. Просто повезло.
У Теофельса почернело в глазах, он едва не потерял сознание. Вот было бы глупо! Однако усилием воли склеил расползающуюся явь, не позволил ей рассыпаться. И пыром ткнул сопящего противника в кадык. Тот, хватая ртом воздух, согнулся.
— Вот, держите!
Волжанка подобрала «браунинг». Голос у нее дрожал, рука тоже, а все-таки не растерялась.
— Кому писал? — спросил Зепп.
Не получив ответа, ударил пальцем под ложечку.
Железнов всхлипнул, рухнул на колени.
— Кому писал? — спокойно повторил майор. — Люпусу? Говори, все равно заставлю.
— Ему…
Волжанка спросила:
— Кто это Люпус?
— Резидент русской сети. Мне товарищи на него ориентировку дали.
— Кому помогаете, дураки? — хрипел Железнов, подняв мокрое от слез лицо. — Немцам? Ведь вы русские! И Люпус русский!
— На свете есть только две нации: пролетарии и кровососы, — объяснил ему Зепп основы классовой философии. — Ты, выходит, за кровососов. Ну и получай, что заслужил.
«Браунинг» он сунул в карман, а Железнова взял за горло, немного подержал и отпустил. Тело повалилось ничком.
— Вы его задушили? — боязливо спросила Волжанка. — Разве не нужно было допросить?
— Он и так уже всё сказал. Душить — дело долгое. Я просто сжал сонную артерию. Пусть поспит.
Это он растолковал, уже начав приводить комнату в порядок. Поставил опрокинутый стул, «Капитал» — на место, скомканный половик расправил. Потом взял со стола карандаш, чистый листок, положил для образца почерка смятую бумажку с донесением.
«Прощайте, товарищи. Устал». Вроде похоже. Да и не станет полиция усердствовать из-за какого-то подозрительного иностранца, которому жить надоело.
Пистолет зажал вялой рукой бесчувственного Железнова. Прижал дуло к виску поплотнее. Волжанка было отвернулась — и устыдилась слабости, заставила себя смотреть.
Хорошая штука карманный «браунинг». Для боя, конечно, дрянь, а вот для инсценировки самоубийства в жилом доме — то, что надо. Звук получился не громче, чем при открытии бутылки шипучего секта.
— Нервный срыв эмигранта-революционера, — сказал Зепп, поднимаясь. — Обычное дело.
Волжанка молчала, не в силах пошевелиться. Смотрела на обожженную выстрелом кожу и на маленькую дырку, над которой выдулся багровый пузырь, пролился струйкой на половик.

Слабая, жалкая, истеричная дура.
В кафе зашли, потому что на улице ей стало дурно. Чтоб не выдать себя, предложила:
— Посидим? Нужно всё обсудить.
К вечеру тучи раздвинулись, пригрело солнце, и сидеть на улице было совсем не холодно, поэтому дрожащие руки Антонина спрятала под столик. Когда принесли кофе, сказала:
— Пускай остынет. Не люблю горячий.
На самом деле любила обжигающий, но боялась расплескать.
И все-таки опозорилась. Взяла у Кожухова папиросу, а прикурила с трудом — никак не могла попасть трясущимся кончиком в огонек спички.
Ну и он, конечно, заметил.
— Да, противно. Но революция — это война, а на войне надо убивать.
— Я знаю, знаю. Раньше у меня нервы были крепче. Разнюнилась в Швейцарии…
Она посмотрела на него виновато. Встретилась глазами — и вдруг отпустило. Кожухов глядел так спокойно, понимающе. Можно было не притворяться сильной, ничего не изображать.
— Покурить вам нужно. Успокаивает. — Он слегка, по-товарищески, похлопал ее по руке. — А обсуждать тут нечего. Одним сорняком меньше стало. В России нам много сорняков выполоть придется.
— Я привыкну. Научусь быть настоящим бойцом. Таким, как вы.
Даже странно, что дрожь прошла, будто и не было. И чувствовала себя сейчас Антонина хорошо, легко. Это свое состояние она знала. Накатывало оно нечасто и всегда неожиданно.
— Вы мне нравитесь, Кожухов. Говорите мало, а дела не боитесь. У вас есть женщина? — Нет, не так, не ее это дело. Антонина поправилась. — Я хотела спросить, у вас давно последний раз было? С женщиной?
Кожухов закашлялся дымом.
Оказывается, и такого невозмутимого, хладнокровного можно смутить.