Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

помягче, — раздался голос Козловского.
Алеша не сразу сообразил, почему это глаза открыты, а ничего не видно. Потом вспомнил.
— Приехали. — Д’Арборио взял его под руку. — Осторожней, я вам помогу.
Вылезли из машины. Под ногами были каменные плиты. Пахло сыростью, какими-то цветами. Сад, что ли? Или лесная чаща?
— Вам не о чем беспокоиться, — сказал поэт, чувствуя, как напряжен локоть спутника. — Слово итальянца.
— Ой, не нравится мне такой эпиграф, — вздохнул князь, которого, судя по звукам, тоже извлекали из авто. — «Слово итальянца» звучит, как «дисциплинированность русского».
— Что сказал ваш помощник про Италию и дисциплину? — насторожился Д’Арборио.
— Восхищен тем, какая у вас, итальянцев, дисциплина.
Ответ понравился.
Впереди что-то скрипнуло. Кажется, створки ворот.
Еще шагов пятнадцать, и с Романова сдернули мешок.
Он огляделся.
Сад. Окружен стенами. Ворота уже успели закрыть. Около них двое громил в белых рубахах и жилетках, но при этом в шляпах. У каждого на сгибе локтя по дробовику.
Впереди за деревьями темнел большой дом невыразительной архитектуры.
— Мне начинает казаться, что мы ввязались в паршивую историю, — нервно прошептал Козловский. — Как бы и нас завтра не нашли с синими лицами… Мой сосед вытащил у меня наган. Вас тоже обшарили?
Нет, Алешу не обыскивали. Очевидно, не позволил статус — как-никак офицер, командир разведочной группы. Но от этого было не легче.
Только теперь Романов вспомнил, что «пипер» остался в прикроватной тумбочке. Спросонья Алеша про него просто забыл. Что за несчастная судьба у этого пистолета!
Поэтому ответом на вопрос штабс-ротмистра было неопределенное покашливание.
Д’Арборио позвонил в дверной колокольчик.
Открылось квадратное окошко, из него на гостей смотрели два черных глаза. Наклонившись, поэт что-то сказал. Дверь, недобро скрипнув, отворилась.

Просторная комната, куда проводили поэта и его спутников, очевидно, исполняла роль приемной. Вдоль стен были расставлены массивные кожаные кресла, а на великолепном сверкающем столе красовался бронзовый чернильный прибор в виде кладбищенского надгробья и торчала целая шеренга телефонов. Несмотря на ночное время, секретарь тоже был на месте — неприметный человек, лица которого Романов не рассмотрел, потому что сей господин, ссутулившись, писал что-то в тетради и от своего занятия не оторвался. Не обращайте внимания, слегка махнул рукой Д’Арборио, этот субъект не имеет значения.
Сели. Осмотрелись. Разглядывать было особенно нечего. Из обстановки — пара канцелярских шкафов. На стене большое мраморное распятье и аляповатая картина с Мадонной.
Двое охранников, которые сопровождали русских от самого отеля, застыли по обе стороны от резной двери, вероятно, ведущей в кабинет к загадочному дону Трапано. Лица у «крестников» были смуглые, лишенные какого-либо выражения.
Минут пять спустя, когда Алеша начал ерзать, Д’Арборио тихо сказал:
— У дона Трапано временные неприятности с сицилийской полицией, поэтому он обосновался в итальянской Швейцарии.
Алеша кивнул, как будто неприятности с полицией были чем-то вполне естественным.
Судя по всему, нарушать молчание дозволялось только людям с положением. Когда штабс-ротмистр шепотом заметил: «Ну и рожи у этих крестников», поэт нахмурился и поднес палец к губам.
Прошло еще минут десять. Д’Арборио счел нужным пояснить:
— Хозяину доложили о нашем приезде. Дон Трапано сейчас выйдет. Один совет. Крестному отцу не задают вопросы. Спрашивает только он.
Время шло. Тикали настенные часы. Алеша почувствовал, что его снова клонит в сон. Спохватился, вскинул голову — поймал восхищенный взгляд Козловского. «Ну у вас и нервы», читалось в глазах князя.
Вдруг безо всякого сигнала, оба разбойника взялись за створки и открыли их.
Секретарь вскочил и низко поклонился.
Из дверей, шаркая домашними туфлями, вышел старик в бархатной курточке. Физиономия у него была бритая, благообразная, только черные глаза сверкали чересчур ярко, так что смотреть в них было как-то неуютно.
Д’Арборио и русские встали.
С почтительной улыбкой хозяин приблизился к поэту, пожал его руку обеими своими, поклонился и сказал что-то, вызвавшее у великого человека протестующий жест — мол, что вы, что вы, я недостоин таких славословий.
Потом Д’Арборио показал на Романова.
— Ессо l’ufficiale russo di cui abbiamo parlato