Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе.

Блока или Брюсова).
В третий раз он попробовал ее обнять, и опять она отшатнулась.
— Нет, нет, нет… Послушайте! Как дышит ночь!
Он послушал. Ночь дышала сладострастьем — в буквальном смысле. Что-то в ней вздыхало, охало и даже похрипывало. Или это ему померещилось? Алеша и сам немного задыхался.
Однако в четвертый раз быть отвергнутым не хотелось. Взяв себя в руки, он спросил:
— Что вы хотите мне сказать?
— Сейчас… — Симочка никак не могла собраться с духом. — Ах, как кружится голова от аромата сирени! Сорвите мне вон ту ветку. Дотянетесь?
Ветка, самая пышная из всех, была высоковато, но ради Симы он достал бы и луну с небес.
В сущности, можно было подставить пустой ящик (их у забора был целый штабель), но отчего же не продемонстрировать гимнастические способности? Даром что ли Алексей Романов был первым спортсменом своей гимназии, а ныне считался вторым, ну хорошо, пускай третьим, спортсменом всего Санкт-Петербургского императорского университета?
Ловко подтянувшись, он влез на бревенчатый забор. Встал (безо всякой опоры!), балансируя на узком жестяном навершии. Вот она, ветка, за ней еще и нагибаться придется.
Ночь дышала как-то слишком уж страстно. Причем кряхтение доносилось из вполне определенного места — снизу.
Алеша опустил взгляд.
Со стороны улицы под забором копошилась какая-то куча-мала. Вот откуда, оказывается, неслись сипы и хрипы!
— Эй, господа! — крикнул Романов, а, разглядев, что это трое мужчин навалились на четвертого, который отбивается из последних сил, повысил голос. — Трое на одного! Стыдитесь!
Спрыгнул вниз, рывком оттащил самого верхнего. Тот был в картузе, рубахе на выпуск — типичный хулиган из фабричных. А человек, которого били, между прочим, был приличный, в штиблетах с гамашами.
Пролетарий толкнул Романова в грудь, очень сильно и довольно больно. После чего, конечно, пришлось прибегнуть к помощи английского бокса.
Жаль, Сима не видела, какую шикарную плюху (по-спортивному «хук») всадил Романов невеже в ухо. Тот мешком сел на землю.
Второй из хулиганов, приподнявшись, вцепился Алеше в галстук, да еще, сволочь, стал ногами лягаться.
Приличный господин, воспользовавшись неожиданной подмогой, отшвырнул последнего из своих недругов. Но дальше повел себя некрасиво. Даже не подумал придти благородному союзнику на помощь, а дунул со всех ног в сторону — и поминай, как звали.
— Алеша! Алеша! Что с вами? — пищала с той стороны Симочка.
А он и ответить не мог. Закрутили руки, зажали горло.
Вдоль забора бойко хромал усатый офицер, придерживал на боку саблю.
Ну держитесь, скоты, обрадовался Романов. Сейчас вам будет!
Офицер же закричал, обращаясь к одному из хулиганов:
— Взяли? Молодцы!
— Ушел, — сплюнув, ответил самый старый из налетчиков, с противной скуластой физиономией. — Вот, ваше благородие, один воротник в руке остался.
— А это кто?
— Пособник.
Ничего не понимающего Алешу схватили за шиворот крепкие руки в перчатках, тряхнули.
— Кто такой? Немец?
— Русский. А что, собственно…
Не дослушав, офицер замахнулся кулаком, но ударить не ударил.
— У, мразь! Предатель!
И снова вцепился в лацканы, затряс так, что у бедного Алеши совсем помутилось в голове.
— Ваше благородие, гляньте, — сказал Лучников, держа у самых глаз воротничок сбежавшего резидента. — Никак буквы, китайские. Это метка из прачечной. Может, по ней найдем.
— Зачем нам прачечная? — Штабс-ротмистр Козловский справился-таки с нервами, расцепил пальцы. — Этот субчик нам все расскажет.

Капитан Йозеф фон Теофельс из Первого (российского) управления Grosse Generalstab

провел бессонную, очень хлопотную ночь и на квартиру вернулся лишь под утро, весь в синяках и царапинах, с оторванным воротником и висящим на нитках рукавом. Выражение лица у него было рассеянно-задумчивое.
Очень хотелось бы сказать про лицо этого необычного человека что-нибудь столь же неординарное, но, честное слово, нечего. Если было нужно, капитан умел превращаться в писаного красавца. Мог (опять-таки в случае необходимости) оборачиваться серым мышонком. Есть люди, которых постоянно окликают на улице, потому что они обладают среднестатистической внешностью и их все время принимают за кого-то другого. Йозефа фон Теофельса (друзья называли его просто «Зепп», а для не-друзей у капитана было множество