Весенние соблазны

и сами доберетесь до дома.
От подножия холма к Гринберри Манор вела широкая наезженная дорога.
Элли кивнула:
— Конечно, доберемся. А… — она замолчала, но я и так понял невысказанный вопрос.
— Забудь. Ты мне ничего не должна, — с легким сожалением ответил я. — Это была шутка. У меня злое чувство юмора.
Она выдохнула, уткнулась мне в плечо и тихо расплакалась.
— Тс-с-с… Не при Саймоне же!
— Глаза бы мои на нее не глядели, — пожаловался рыжий. — Все зло в этом мире от сестер.
Элли ничего не ответила, только обхватила меня за шею руками.
— Знаешь, я терпеть не могу утешать плачущих женщин, — заметил я.
— Во-во! Всегда они так, — прокомментировал Саймон. — То пилят, то ноют.
— И что? Ты мужчина или мальчик? Сбежал, чтобы найти себе добрую мамочку, которая не будет обижать и вытрет сопельки? Это твои женщины, ты за них отвечаешь, вот и разберись с ними.
— У меня мать и три сестры! Ты не знаешь, на что это похоже!
— Немного представляю. В общих чертах. У меня шесть сестер и жена.
— О… соболезную, — выдавил он. И замолчал.
— Сравнивать, конечно, нельзя, с сестрами у нас нежная любовь на расстоянии. Но будь я проклят, если позволю женщине указывать, что мне делать.
Элли выпустила мою шею и прекратила всхлипывать.
— Прости! — прошептала она еле слышно. — Спасибо, Элвин!
— А еще я терпеть не могу долгих прощаний.
— Да, да. Я уже… — Она перестала плакать, но ее губы по-прежнему подозрительно дрожали.
Я нежно погладил Элли по щеке:
— Удачи тебе, девочка. Постарайся забыть все, как страшный сон.
— Я никогда тебя не забуду.
— Брось! Я — это совсем не то, что тебе нужно, — я подтолкнул Элли в сторону дороги. — Иди! Твоя мать и сестры сходят с ума, гадая, куда ты подевалась.

Дождь капает, моросит, он почти незаметен. Люди, стоящие у гроба, около свежевырытой могилы, моросят тоже (вряд ли здесь уместно слово «плачут»: дождь, это дождь). Я пытаюсь быть такой же и, наверное, мне удаётся, потому что, приподнявшись над кладбищем, я вижу очень печальную, очень несчастную девушку в чёрном пальто. Пальто длинное, и я уже испачкала его — левая пола вся в грязи, и кроме меня грязь замечают ещё двое. Двое мужчин; единственные, кто знаком мне здесь. Они стоят с опущенными глазами, но всё, что интересует их на кладбище в данный момент, — это я, они пришли сюда из-за меня — не на похороны, нет, на их лицах дождь — только дождь.
Один из них безотрывно смотрит на моё пальто, и я невольно нагибаюсь, чтобы отряхнуть его. Но грязь жидкая и липкая, мои усилия — недолгие, впрочем, — бесполезны. Он подошёл бы сам, чтобы помочь мне, но мы на кладбище, и он просто смотрит — искоса и неодобрительно.
Второму не мешает грязь на моём пальто, но зато ему очень не нравится само наше присутствие на этих похоронах: нам не к лицу находиться здесь.
Эти двое — мои родные братья.
Я младше обоих; возможно, поэтому я стою на кладбище почти рядом со свежей могилой, среди незнакомых мне людей. Я стараюсь не смотреть на человека в гробу, на его лицо, такое подвижное у живого. Я пытаюсь думать, что он незнаком мне тоже, я так хотела бы в это поверить. Я смотрю вдаль, поверх железной кладбищенской ограды, высокой ограды, небо над кладбищем серое, и, может быть, тот, кто лежит сейчас с закрытыми глазами, смотрит на меня — с неба. Я поднимаюсь над кладбищем снова, но ничего, кроме неба, над кладбищем нет. Никого; и, вернувшись к могиле, я крещусь — как положено, сложенными в щепоть тремя пальцами, истово, почти напоказ. Нет-нет, напоказ не тем, кто пришёл сюда хоронить. Они, до сегодняшнего дня не видевшие меня ни разу, вряд ли обратят внимание и сейчас, да я и не делаю ничего удивительного — креститься на кладбище в порядке вещей, верно?
Я крещусь напоказ своим братьям, пришедшим сюда вслед за мной. Из-за меня. Чтобы подставить плечо, если я потеряю контроль над собой.
Они