Весенние соблазны

безмерно любят меня, мои братья.
Эта любовь взаимна.
Она взаимна даже теперь.
Мне никуда от неё не деться.
Поэтому я не хочу, чтобы человек, лежащий в гробу, смотрел на меня с неба.

Девочка жила на втором этаже, в сорок девятой квартире.
Брюнеточка, и очень милая, в восточном немного стиле, она обещала вырасти красавицей. Говоря так, соседи по дому немедленно добавляли, что в жизни ей это ничем не поможет. Лучше бы девочка родилась уродиной.
Девочка была больна. Сильно хромала, сутулилась так, что казалась горбатой, дёргала при ходьбе головой, непомерно большой для худенького тела. Что-то костно-суставное — или последствия детского церебрального паралича, а может быть, нечто совершенно иное. Врачей среди соседей не было.
Соседи очень жалели девочку, гладили при встрече роскошные чёрные кудри, совали конфетки. Искренне сочувствовали её родителям: горе-то какое! на всю жизнь!..
С родителями девочки соседи встречались редко (как и с самой девочкой) — всё больше по утрам, в подъезде, спеша на работу. Родители эти были люди интеллигентные, приятные и очень занятые. Удивляться не приходилось — вне сомнений, лекарства, поддерживающие девочкину жизнь, стоили непомерно дорого. Так дорого, что, и трудясь на нескольких работах, родители не могли себе позволить даже няню для неё пригласить. Девочка целыми днями сидела одна, а соседские дети хоть и здоровались с ней приветливо, понукаемые сердобольными взрослыми, дружить не хотели. Уродство отталкивает, а уж детей тем более. Не дразнились, и ладно.
В школу девочка, конечно, не ходила. Так и росла в одиночестве, хорошея лицом, приволакивая ногу. На улицу она выходила редко — стеснялась, наверное, да и невесело было сидеть на лавочке, глядя на носящихся по двору ровесников. Правда, смотрела она без зависти, без злости, с мечтательной улыбкой. Соседи вздыхали.
Неизбывное соседское любопытство в случае с девочкой было, как ни странно, весьма умеренным. Никто не пытался узнать, где именно зарабатывают деньги её несчастные родители, каким образом девочка получает образование, что за болезнь заставляет трястись её очаровательную головку. Не было сплетен, не было досужих вымыслов — вообще никаких разговоров. Даже фамилия жителей сорок девятой квартиры — хорошей, кстати, квартиры, четырёхкомнатной, с большим балконом — никому не была известна. Ни к девочкиной маме, ни к девочкиному папе соседи не смогли бы обратиться по имени-отчеству, случись у них такая нужда. Но нужды не случалось.
О существовании у девочки двух старших — взрослых — братьев соседи понятия не имели. Тем не менее, братья у неё имелись, больше того — жили с ней в одной квартире. А вот родители девочкины, напротив, и ногой туда никогда не ступали.
Не лишним будет также указать, что девочка была абсолютно здорова; состояние же соседей при виде девочки и её несуществующих родителей очень напоминало результат действия обыкновенного морока.
Братьям девочки морок навести было — что сигаретку прикурить. Да и самой девочке это особого труда не составляло.
Соседям, впрочем, было известно, как зовут девочку.
Девочку звали Ингой.

Это довольно старое здание. Высокие потолки, окна в коридоре. Прекрасные квартиры — а заглянув в нашу, люди добавили бы эпитет «богатая». Те же, в чьём обществе нам подобает находиться, сочли бы нас аскетами — даже учитывая обстоятельства, волей которых мы живём здесь. По счастью, гости в нашей квартире очень редки.
Было бы странно называть квартиру домом — наш дом не здесь, и выглядит он иначе. Но у каждого места должно быть имя. «Триглав» — так говорят о квартире братья. Мне тоже нравится это слово.
Самая маленькая комната принадлежит Кириллу: шесть квадратов, узкий диван, книжный шкаф, компьютерный стол. Кирилл неприхотлив — он может спать не раздевшись, а проснувшись, сесть за работу, не имея и мысли о завтраке. Подозреваю, что любой профессиональный программист многое отдал бы за возможность влезть в Кириллову машину. Вот только работать на ней не смог бы.
Моя комната полна игрушек. Я уже выросла из них, но не хочу ничего менять. Сантименты; но мне нравятся мои сантименты.
Виталий сибарит; ему, привыкшему к огромным залам, приходится трудно. Обилие красивых вещей, антикварная мебель — но всё это, посмеиваясь над собою, он называет «эрзацем».
Территорией Виталия является и кухня. Он любит готовить — не каждый день, конечно, но кроме него этим не занимается никто. Баловство, говорит Кирилл.