Весенние соблазны

и поэтому ничто не мешает заниматься здесь чем угодно — читать ли, спать ли… Но я не люблю быть в этом ларьке и вряд ли смогу объяснить, почему. В нем очень светло — несмотря на то, что нет ни одной лампочки. Словно бы солнечный свет проходит сквозь стены, или стены — обычные, железные — на самом деле стеклянные. Товара в ларьке нет совсем — только макеты на витрине, совсем немного, просто для вида. За витриной тоже стоят ящики, но иные, чем в ларьке ночном. Железные, совершенно неподъемные ящики. Их никогда не бывает больше пяти, и от них пахнет смазкой, машинным маслом, порою даже бензином. В фильмах такие ящики обычно набиты оружием, но я не представляю ситуации, в которой моим братьям могло бы потребоваться оружие — то есть, обычное оружие этого мира. Так же, как здешние деньги.
Кроме железных ящиков за витриной стоит единственный табурет, деревянный, выкрашенный зеленой краской — выкрашенный давным-давно и потому порядком облезлый. Сидеть на нем весьма неудобно, правда, мне никогда и не приходилось делать это долго — часа два от силы. Братья всегда привозили меня туда сами и никогда не делали этого оба сразу — кто-то один, словно бы им нельзя находиться там вместе. И всегда они напряжены в нем, а со мной не говорят совсем. Один раз мне довелось быть там вдвоем с Кириллом около полутора часов; все это время он молча просидел на полу, с закрытыми глазами, привалившись к стене, в позе, к которой очень подошел бы автомат на коленях. Но автомата, конечно, не было.
Никто из нас не называет этот ларек ларьком. Коробка, гараж, сарай: мои братья определяют его исключительно этими словами. Хотелось бы знать, при чем тут гараж (а чаще всего они употребляют именно это слово), но я никогда не спрашивала.
Мой ларек совсем другой, и я даже люблю его — почти так же, как свою комнату. В любом случае — я никогда не испытывала в нем ничего дурного. И братья мои ведут себя в нем так же, как в триглаве. Обычно. Нормально.

Это был совсем молодой парень, мой ровесник, наверное. В длинном свитере, в кроссовках, с кучей сережек в ушах и проколотой нижней губой. Смешной, но очень милый.
Он купил у меня бутылку пива — уже за полночь. Я успела заснуть и потому двигалась ужасно медленно.
— Барышня, а можно холодного? — попросил он, заглядывая в окошко.
Он взял пиво, взял сдачу и посмотрел на меня опять, а потом уселся на парапет и стал пить прямо из бутылки, редкими глотками. Я никогда не завожу знакомств с покупателями, никогда не беседую с ними на посторонние темы. Это скучно, это глупо. Недостойно, сказал бы Виталий, фу, Инга, сказал бы Кирилл.
Я взяла сигарету, распахнула дверь настежь и, переступив порог, закурила.
— Проветриваешь? — спросил мой покупатель. Да, я не ошиблась спросонок: очень милый.
— Проветриваю.
— А я вот сижу и думаю, как с тобой познакомиться. Не закрывай дверь, пожалуйста! Я не маньяк, честное слово!
Мне было совершенно ни к чему опасаться маньяков — да кого бы то ни было! — и я присела на парапет с ним рядом.
— А кто ты?
— Я музыкант, — сказал он и тут же пропел что-то не по-русски, чистым-чистым голосом. — Король рок-н-ролла.
— Здорово, — сказала я.
— Шутка, — сказал он. — Просто в кабаке играю. Но состав подобрался неплохой. Я бы тебя пригласил послушать. Можно?
— Я на работе.
— А завтра?
— Знаешь, — сказала я. — Ты лучше иди. Сейчас хозяева могут приехать.
— Ночные поставки?
— Почти.
— Я же не в ларьке сижу. Они на машине? Так мы услышим. Зайдешь сразу, да и все. Хочешь пива?
Он протянул мне бутылку, и я взяла. Пиво было почему-то сладкое. Сладкое и густое; а парень уставился на мои мокрые губы.
— Меня зовут Дилан, — сказал он. — Ты смертельно красивая. Не уходи, ладно? Я все равно буду здесь сидеть. Ты когда меняешься? В семь?
— В восемь, — сказала я. — Но лучше тебе домой пойти.
— Не-а, — сказал он. — Не пойду. Вынеси еще пива, пожалуйста. Денег у меня полно сегодня.

У него совсем маленькая квартира.
Одна комната, крошечная кухня и совмещенный санузел, но дискомфорта я не чувствую. Наоборот.
Я прохожу в комнату и оглядываюсь. Двустворчатый полированный шифоньер, вдоль окна — тахта, застеленная клетчатым пледом. На полу — истертый палас, на стенах — цветные плакаты. Полка с книгами. Очень старое пианино, и рядом с ним — ударная установка. Три гитары: две висят на гвоздях над диваном, одна прислонена к шифоньеру. И множество каких-то пультов, проводов на полу, по всей комнате расставлены и развешаны звуковые