Весенние соблазны

краю. Но без тебя не уйду и больше не боюсь смерти. Решай сама куда поведет дверь, в твой мир или мой. Мне не важно, главное, чтобы ты была рядом.
Белые простыни зашуршали. Я, наконец, познала шелк его волос и мягкость губ. Кровать в первый раз с момента существования исполнила свое предназначение. Утонув в накрывшей с головой неге и пылающем огне, краем уха я услышала, как входная дверь щелкнув замком, открылась в иной мир.

Тихоня любил цветы.
Такие благоуханные и первозданно-чистые. Такие разные — по размеру, окрасу и форме. Им требовалась забота, внимание, а Тихоне нравилось, когда в нем нуждались. Образцовое сочетание, союз, заключенный в вечности.
Порой он оставлял побеги вне своих оранжерей. Накрывал уродства мира заплатами красоты; творил, как велела его изъеденная душа. Все же город казался слишком серым. Злым каменным чудищем со стальной щетиной.
За углом взвыли полицейские сирены, в доме напротив зашлись визгливой бранью. Хлопнуло окно, и проулок уступил тишине.
Тихоня втянул свежесть ночи. По-лягушачьи расставил колени, прислушался к свисту ветра — серебристой песне на шершавых кирпичах. К скрежету корней, что неторопливо вгрызались в землю. К пульсации звезд.
Почесал грубые, вросшие стежки на своем рту.
Погладил мертвую руку лежащей на земле женщины и принялся за дело.
Она тоже станет красивой. Очень красивой, уж он расстарается.

Волк вынырнул из ванной, плеснув на пол. Сжал скользкие борта пальцами, ошалело фыркнул, разметав волосы по лицу.
— Вот дерьмо, — выдохнул он и выбил нос в мыльную пену у груди. Стоило закруглять купальные раздумья, во время которых он частенько засыпал. На этот раз едва не утонул — на дне собственной ванны. Была бы самая глупая смерть месяца, сразу после неисправного фена и упавшего мешка с цементом.
На боку раковины заверещал телефон, отчего Волк чуть снова не ушел под воду.
— Волк, — сипло рыкнул он в трубку, придерживая ее двумя пальцами. Уставился на трещину на потолке. Длинную, с рыжими потеками, словно с верхнего этажа через перекрытия сочилась разбавленная кровь.
Выслушав напарника — голос на том конце прерывался шумом транспорта и визгом сирен, — он облизнул губы.
— Еду, — сказал. Глянул на будильник, чей зелёный экран мерцал в сумраке за открытой дверью. Час ночи.
У полицейских Большого Яблока не было личного времени даже на то, чтобы утонуть.

И без того серая, окраина Бруклина насупилась под дождем. Дома поблескивали окнами, редкие чахлые дубы трясли листвой на ветру. Подворотня, куда вызвали Волка, ритмично вспыхивала голубоватыми огнями полицейских авто. Проход уже затянули полосатой лентой, за которой, у перевернутого бака пышно раскинулся куст винограда.
Из-под лозы с тычинками цветов торчали ноги. Бледные, раздутые, едва присыпанные мусором и землей.
— Давно лежит, — заметил детектив Майкл Котовски по прозвищу Хвост. Он втянул голову в ворот пальто; короткие медные волосы полыхали в свете прожектора. Лоб блестел от налетевшей мороси.
Волк опустился на корточки рядом с телом и сдвинул лист концом авторучки. На него уставился мертвый глаз. Корни растения заполняли разинутый рот и ноздри. Казалось, они питались потемневшей кровью, застывшей в уголках разорванных губ.
— Нет. Вчера убита, — ответил он.
— И успела прорасти?
— Похоже на то.
Хвост недоверчиво ухмыльнулся, показав мелкие зубы. Он напоминал Волку соседского пекинеса, когда так делал, — то же маленькое злое лицо с широким, сплюснутым носом. Того и гляди укусит.
На первый взгляд, на плотном теле женщины не было ран, кровоподтеков или следов веревок. Только корни, что прогрызли себе дорогу через кожу и плоть.
Волк никогда не видел подобного.
Он дал дорогу подоспевшим медэкпертам. Не отрывая взгляда от порхавшего фотографа — точь-в-точь мотылек в свете прожекторов, — вытащил из кармана сигарету.
— Может, её где хранили? — откашлялся Хвост за его плечом. — Помнишь того мороженщика?
Волк помнил. Но тут было нечто другое.
Нечто не совсем обычное, заползшее с изнанки дня.
Волк чуял его след, тленную печать на онемелой коже.

— Никто её не замораживал, — сообщил напарник позже, заправляясь