К своему стыду должен признаться, что первым слежку заметил Борис. Точнее, даже не слежку, а постоянное направленное внимание. Мы с ним как раз в очередной раз посещали ателье, собираясь приодеться перед ноябрьскими торжествами у Задунайских. Большой прием предполагал присутствие кого-то из императорской семьи, может быть даже самого самодержца с супругой, поэтому в грязь лицом ударить не хотелось, а очередные пять сантиметров роста ненавязчиво намекали, что летний гардероб теперь годится только для церковной лавки, или как там этот благотворительный пункт называется.
Потихоньку, но свои комплексы насчет светских тусовок и необходимого для них дресс-кода я изживал, все больше вписываясь в местную жизнь, так что впервые принимал участие в обсуждении будущего костюма, а не стоял молчаливым истуканом с выражением лица «застрелите меня немедленно».
— Вот здесь вот еще укоротите, и немного заузьте! — высказал свои пожелания мастеру, крутясь перед зеркалами в сметанной «на живульку» заготовке.
Портной, молча кивнув на мои предложения, вынул изо рта булавки, мешающие ему разговаривать, и заколол в требуемых местах.
— Борь, как теперь? — уже отмучавшийся Черный, задумчиво рассевшийся на диване примерочной, оторвался от занимавших его мыслей, и оглядел получившийся образ.
— Нормально, — рассеяно согласился он.
— Что, значит, нормально? Не хочу нормально, хочу великолепно! Где преклонение перед моей гениальностью и красотой? Где цветы и аплодисменты?
— У меня в комнате кактус засох, приедем — отдам, — вырвался из плена меланхолии гаситель.
— Боря, кактус засохнуть не может! Он, к твоему сведению, растет в пустыне и в принципе способен обходиться без воды достаточно долгое время! — я продолжал изучать собственное отражение, прикидывая, требует ли еще что-то переделки, или и так хорошо.
— Может, его предки так давно эмигрировали, что память об этом утеряна?
— Есть такая наука, генетика называется. Так вот, она говорит, что ты не прав!
— Скажи это мумии моего кактуса. Вернее, уже твоего.
— Вот еще! Я с кактусами, а тем более с их подозрительными мумиями принципиально не разговариваю!
— Они успели тебя когда-то оскорбить?
— Да, они оскорбили и продолжают оскорбляют мое чувство прекрасного!
— Согласен, это повод ответить им презрительным молчанием! Поставь его в комнате и мсти! Для тебя — не жалко!
Достойного ответа у меня не нашлось, так что решил подколоть по-другому:
— Спасибо, друг, я знал, что ты меня поймешь! Но ты забыл о причине подарка: я требую восхвалений, а ты пытаешься отделаться упорством, да еще бракованным! Я помню тот великий момент, когда удостоился от тебя мудрости языка цветов!
— Значение — оно относится к дарителю, а не получателю, так что все справедливо. И мое упорство в привитии тебе зачатков воспитания не бракованное! А за восхвалениями обращайся к сестричкам.
— «Каспатина карашо, каспатина спасибо» — передразнил я скудный словарный запас китаянок, — Из чего следует, что для них я хорош в любом виде, а это необъективное мнение!
Мастер, ставший свидетелем нашего разговора, улыбаясь, аккуратно освободил меня от будущего костюма и вынес его из примерочной, оставив меня одеваться. Настроение было отличное, легкая пикировка с товарищем привела меня в еще более благодушное состояние, потому что последнее время Борис успешно примерял на себя образ печального рыцаря. Возвращение язвительности я посчитал хорошим признаком.
— Так и не хочешь с ними разбираться? — терпеливо дожидаясь моего облачения, спросил приятель.
— Не-а! То, что мог — уже выяснил, даже на таможню через Бока запрос посылал, но что они могли ответить? Да, были такие, пересекли границу в сопровождении дяди Чжоу Ву. Виза на год с возможностью продления.
— Негусто.
— Вот именно.
— А сдать их тому же Рогову? Он же служит сам знаешь где.
— По подозрению в чем?
— Ну, я, конечно, не знаток китайских церемоний, но уж крестьянку от аристократки отличить смогу и без твоих талантов.
— А вдруг это принцессы в беде? А ты их сразу в ПГБшные застенки! Не жалко?
— Аргумент…
— То-то и оно! Пока не вредят — пусть живут, лишь бы концертов больше не устраивали.
— Да, я заметил, что искусство музыки тебе чуждо! — приятель показушно вздыхает, состраивая преувеличенно печальную мину, но долго не выдерживает и прыскает. Широко улыбаюсь в ответ.
Перед самым выходом веселое настроение Бориса куда-то исчезает, сменившись поднадоевшей мне тоской.
— Ты сегодня ничего странного не замечаешь?
Теперь я понимаю, что лицо у приятеля в кои-то веки не скорбное, а тревожное.
