Вкус крови

здесь.
Конечно, хотели бы поближе к Питеру или к Новгороду, да на те деньги, что там выручили, ничего лучше не нашли – прямо на полпути мы тут. Ну, Татьяна, она с ребенком приехала, а ребеночек косоглазенький, корейчонок, Кигай фамилия, – Мишка Кигай. Первый муж ее кореец был. Сейчас она Сафонова, замуж вышла, уже девочка у них… Ну а мать его… Клава… она, знаете…
– Я же вас спрашиваю о Николае, – остановил растекание по древу Дмитрий.
– Ну, Николаю повезло, он сразу устроился обходчиком, мы мало его видим…
Человек он замкнутый, одинокий. В деревню приедет, матери дров наколет, с сеном поможет и обратно к себе. Бирюк. Шапки кроличьи он продавал, вот и у меня…
– Скорняжничал?
Почему-то представились окровавленные шкурки, перемазанные в крови руки…
– А кто его знает. Шапки хорошие…
– Понятно. А не было ли у него в деревне недоброжелателей? Может быть, он с кем-то поссорился?
– Не-ет, – покачал головой Коржавин, – не припомню такого. В деревне же мы все друг про дружку знаем. Кто кого любит, кто кому завидует… Нет, ни о каких таких ссорах я не слыхал…
Самарин боковым зрением увидел, что в дверях стоит Альбина. Он повернул голову и встретился с ней взглядом. Она пристально посмотрела на него, повернулась и так же безмолвно вышла.
– Ну а связи его? Дружеские, любовные? Раз, как вы говорите, в деревне все известно…
Вместо ответа Леонид Пантелеймонович прихлебнул чаю.
– Да нет у него никаких этих связей. Может, там, на железной дороге…
Поезда-то, почитай, ходят. Машинисты, проводницы… Там лучше поспрашивайте.
Про эти дела мы не ведаем. Вот парнишка какой-то вроде с зимы у него кантовался. Бездомный, как щас говорят – бомжонок. Куда потом делся, не знаю.
– Какого возраста ребенок? – Это была интересная информация.
– Лет двенадцать, может, или около того. Я-то сам его только раз видел, а вот…
– Папа! – раздался спокойный голос Альбины. – Вы ничего не путаете?
Леонид Пантелеймонович оглянулся на дочь, потом посмотрел на кружку с чаем.
– А может, и спутал чего…
– Альбина Леонидовна, – Самарин обратился к строптивице, – может быть, вы больше знаете?
– С какой это стати? – Альбина передернула плечами. – Понятия ни о чем не имею.
– А подросток жил у него?
– Да вроде… – ответила Альбина. – Не могу сказать.
– А куда мальчик делся?
– Не знаю… Как приехал, так и уехал: Вскочил на подножку товарняка, и поминай как звали.
– Ну что ж, спасибо за чай. – Дмитрий поднялся. – Пора нам возвращаться. А ваш этот Гринько не мог сам дом поджечь, как вы считаете?
Отец и дочь переглянулись.
– Бог ему судья, – наконец сказал старик. – А мы люди простые, что слышим, то и говорим.
– Навряд ли это он сам, – подумав, сказала Альбина. – Это же не человек, а механизм какой-то. Такие свои дома не поджигают.
– Это ваше личное мнение о Гринько?
– Ну личное, и вообще… Да вы других спросите, – махнула рукой Альбина и скрылась на кухне.
Леонид Пантелеймонович провожал следователя до калитки один.
На станции Бабино Самарин зашел к дежурной по станции, а затем наведался и к кассирше в билетные кассы.
– Вы знаете путевого обходчика Гринько? – задал он обеим женщинам однотипный вопрос.
Обе ответили положительно. Угрюмый и нелюдимый обходчик казался жителям Бабина личностью таинственной, а потому каждый его шаг замечали.
– Ездил, – утвердительно кивнула головой кассирша, – на той неделе раза два в Питер мотался. И на этой раз. То рано утром уедет, а вечером вернется, а то на ночь отправится.
– Ну спасибо. Мне один билет до Питера. И на собаку.
– За собаку платите как за багаж, – засмеялась кассирша, которой явно приглянулся красивый спортивный следователь. – Будете еще у нас, заглядывайте.
– Обязательно, – ответил Дмитрий, не заметивший произведенного впечатления. Он повернулся к Чаку:
– Пошли; багаж на четырех лапах, поближе к первому вагону.
Возвращаясь в Петербург полупустой электричкой, Самарин обдумывал планы разработки дела о поджоге. Попутчик у него был очень удачный: лишних вопросов не задавал и все предложения следователя одобрял безоговорочно. Жаль, только своих версий не выдвигал.
– Видишь, как интересно получается, – говорил Дмитрий Чаку Норрису, – Гринько прибыли в Лен-область в марте девяносто третьего. Сам Николай Гринько – человек одинокий, скрытный. Что там у него за душой, не знает никто.
Естественно, такого в деревне недолюбливают. Жены нет, живет один. Само по себе это, конечно, ничего не значит, я вот тоже фактически живу один… Но вот эта история с мальчиком… У него жил мальчик, потом пропал. Куда делся? Просто уехал,