Вкус страсти

почетного эскорта из двух человек быстро шла по широкому коридору, освещенному толстыми свечами на напольных стойках, ей встретился Дэвид. Он подошел к ней, и она обратила внимание на то, что он по-королевски великолепен в новом дымчато-сером бархатном камзоле, отделанном золотым позументом, — настолько, что она сбилась с шага, а ее сердце пропустило один удар. Его чулки были тоже серыми, на один тон светлее камзола, а на широкие плечи был наброшен черный плащ с подкладкой из красновато-коричневого шелка. Дэвида тоже сопровождал королевский эскорт, хотя за ним Генрих отправил четырех человек. С некоторым беспокойством Маргарита отметила, что это были не простые стражи, а члены королевского совета.
И только теперь она обратила внимание на то, что коридоры, по которым они шли, были пустынны. Они проходили по задней части дворца, вдалеке от тех мест, где остальные придворные наслаждались отдыхом и предавались развлечениям. Визит Дэвида, разумеется, держали в тайне в интересах государства и для того, чтобы не возникло сомнений в истинности его роли как еще одного претендента на престол, но ведь и ее визит скрывали! Доброе это предзнаменование или же дурное, опять-таки, оставалось неясным.
Увидев Маргариту, Дэвид замедлил шаг. На его лицо легла мрачная тень. Покосившись на мужчин, идущих за ним по пятам, он пошел быстрее.
— Леди Маргарита, — заговорил он голосом резким, словно свист меча, — что привело вас сюда? Мне казалось, что, когда я оставил вас, вам было чем заняться.
— Воистину так, но столь приятная обязанность может занять меня лишь на какое-то время. — Она говорила очень ровно, слишком хорошо понимая, что у шестерых молчаливых и суровых сопровождающих дюжина ушей.
Она не остановилась, и Дэвид пошел рядом с ней. Два эскорта слились в один и теперь шесть человек следовали за ними.
Дэвид сурово посмотрел на нее.
— Что вы такое говорите? Зачем вы здесь?
Он решил, что она хочет выдать его Генриху? В его голосе звучала такая боль, что у Маргариты перехватило дыхание.
— Да ведь то же, что и вы, сэр Дэвид, — ответила она, немного придя в себя. — Что же еще?
— Если вы прибыли сюда, чтобы получить аудиенцию у Генриха…
— Это единственная причина, по которой я могла бы проделать столь долгий путь или войти в этот мрачный дворец летом. — Она робко улыбнулась. — Кроме того, мы давно знакомы — члены моей семьи и король. Я не сомневаюсь, что он внимательно выслушает мою просьбу.
— И о чем же вы его попросите, моя леди, за те сведения, которые привезли ему?
— Только о том, что составит мое счастье. Больше я ни в чем не нуждаюсь.
— Свобода? Избавление от очередного нежеланного супруга?
— По крайней мере.
Он наклонился к ней и торопливо заговорил, понимая, что они уже почти дошли до покоев короля:
— Если поступать так вас вынуждает гнев из-за того, что я оставил вас одну…
— Вы слишком высокого мнения о себе, сэр, — возразила она, одарив его самой холодной из своих улыбок. — С какой стати я могла рассчитывать, что вы возьмете меня с собой? В конце концов, я для вас ничто.
Дэвид смертельно побледнел, а сотня горящих свечей придала его коже цвет апельсинов, а может, золотых слитков. Он тяжело сглотнул, и адамово яблоко резко дернулось. Глаза у него потемнели, а губы сжались в тонкую линию. Он расправил плечи, и они показались Маргарите немыслимо широкими, способными выдержать любую тяжесть.
— Да будет так, — сказал он и кивнул начальнику эскорта, давая знать, что готов предстать перед королем.

* * *

Дэвид с большим трудом признал Маргариту в этой элегантной даме в алом платье, с алой же, почти прозрачной накидкой, с ожерельем из дорогого жемчуга. Или скорее признал, но отказался смириться с тем, что это она и есть. Ведь перед ним была леди Маргарита Мильтон, дочь лорда, одна из самых богатых наследниц в королевстве, леди, которую он в течение многих лет почитал как стоящую намного выше него. Казалось невозможным, что он сжимал ее в объятиях, заглушал поцелуями ее крики восторга, погружаясь в ее мягкие глубины. Она теперь мало походила на страстную сирену, которая была с ним вчера ночью и завлекла поцелуем, дрожа от желания.
Он думал, что понимает ту Маргариту, которую оставил в крепости, готов был поставить собственную жизнь на то, что знает, что она станет делать, а чего — не станет. Но эту величественную даму он не знал и не понимал. И не имело никакого значения, что его происхождение оказалось более благородным. Такая смена положения в обществе была просто невероятной. В душе он снова был сиротой, недостойным коснуться подола ее платья, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к самой даме.
Перед ними