Вкус страсти

не было нужно, в обмен на единственное, без чего не мог обойтись. Я променял корону на жену и вполне удовлетворен обменом.
— Что ж, впору петь тебе осанну. Но мне-то какая с этого выгода?
— Ничего особо ценного, только мое сердце, моя любовь, моя жизнь, хотя все это было у тебя уже десять лет, если не больше. Неужели ты думала, что я не хотел тебя, не хотел назвать своей так, как сделал это позапрошлой ночью? Боже, да я ненавидел эту чертову клятву, тысячу раз проклинал свою глупость! Ты не можешь знать, чего она мне стоила. Коснуться тебя было бы моим проклятием, ведь тогда я бы не сдержался, стал бы смотреть, и вкушать, и наслаждаться, пока мозг не закипел бы в черепе, а желание не завязало внутренности в узел. Я бы взял тебя и навсегда распрощался с мыслью о спасении своей души и всякой надеждой на рай.
Она внимательно смотрела в его пылающие синие глаза, затуманенные отчаянием.
— Но я приняла решение обольстить тебя, а ты все сопротивлялся. Ты… Ты касался меня, пока я не обезумела от желания, учил меня различным способам получать удовольствие, но ничего не принимал от меня.
— И это был обоюдоострый меч, моя леди, поскольку я не мог причинить тебе боль, не порезав себя на ремни.
— Ты все время меня хотел?
— Разве я не говорил тебе? Моя потребность в тебе была настолько сильной, что я пытался соблазнить тебя всеми способами, кроме конкретных действий, пытался вынудить тебя произнести слова, которые хотел услышать, должен был услышать прежде, чем мог сделать тебя своей.
— Что я освобождаю тебя от клятвы.
— Только это, не больше.
Маргарита тряхнула головой, отбрасывая жалкие оправдания, и, когда она заговорила, ее голос звучал сдавленно.
— Ты мог бы попросить. Я безо всякого принуждения освободила бы тебя от клятвы. По собственной воле.
— Попросить означало бы нарушить клятву, сделать ее ничего не стоящей в глазах Бога. Ты сама должна была освободить меня в знак того, что желаешь меня, испытываешь потребность во мне. Даже… даже в знак своей любви.
— Так было. О да, так и было, — прошептала она.
Он привлек ее к себе, закружил по коридору.
— Скажи это! — потребовал он, когда наконец остановился. — Скажи, что любишь меня.
— Да, — сказала она, и ее глаза жгли слезы, вызванные его ликующим счастьем, яркой надеждой и любовью, сиявшими на его лице. — Я люблю тебя, любила, еще когда мы были парнем и девушкой и сидели на поле клевера. Ты помнишь?
— Я помню, — ответил он, но его голос так охрип, что она с трудом поняла его.
Отпустив ее, он полез в мешочек, все еще висевший на поясе. Оттуда он достал лоскут шелка, которым был обернут пакетик из пергамента. Трясущимися руками Дэвид развернул упаковку и достал веночек, образующий корону из сухого крошащегося клевера.
— О Дэвид! — с любовью и болью протянула Маргарита.
Корона из клевера. Корона, которую она сделала ему так давно. С неожиданной ясностью она поняла: эта корона была изображена на его голубом вымпеле — та самая корона из листьев, символ того, кем и чем он был, и того, кем он стал благодаря собственным заслугам. — Ты хранил его все это время…
— Это — единственная корона, которая когда-либо имела для меня ценность, это все, чего я когда-либо хотел и в чем нуждался. — Так осторожно, словно это была драгоценная реликвия, Дэвид, взяв любимую за руку, положил веночек ей на ладонь. — Коронуйте меня еще раз, супруга моего сердца, моя тайная королева. Будьте моей женой.
— Как прикажете, ваше величество. — Она осторожно возложила венок из клевера на его склоненную голову и предложила ему свои губы, свое сердце, свою жизнь. — Как прикажете.

[1] Лига — единица длины в Великобритании и США, равная 3 милям.
[2] Это смешно (фр.).