Вкус страсти

— напряженный узелок, мало чем отличающийся от ее собственного. Осторожно, не вполне осознавая, что делает, она взяла сосок большим и указательным пальцем и сжала.
Звук, который он издал, не походил ни на стон, ни на хрип, но на что-то среднее между ними. Дэвид отшатнулся, схватил Маргариту за руки и отстранил от себя. На лбу у него блестели бисеринки пота, дышал он прерывисто и с таким трудом, что был вынужден приоткрыть рот.
Маргариту охватило раскаяние, ее била болезненная дрожь.
— Вам больно? Вы поэтому остановились?
Он резко помотал головой.
— Нет, я… Вы…
— Мне нельзя прикасаться к вам?
— Нет! Я придумал это для вас, не для себя. Вы не можете так себя вести и ожидать, что я…
— Что? — требовательно переспросила она. Ее голос звучал напряженно из-за разочарования, к тому же она была заинтригована.
— Буду хранить верность клятве.
Это весьма важное известие, подумала она, право же, весьма важное. Она провела кончиками пальцев по его щеке — большего он не позволил бы, — не сводя с него пристального взгляда, чтобы увидеть его реакцию. Зрачки Дэвида расширились. Его хватка ослабла.
С его губ сорвалось еле слышное проклятие, а лицо приобрело подозрительное выражение.
— Маргарита… — начал он и затрясся в приступе смеха. — Так мне и надо!
Он подхватил ее на руки и бросил на кровать. На одно ужасающее и одновременно восхитительное мгновение ей показалось, что он сейчас присоединится к ней. Однако он отошел на шаг и взъерошил волосы. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на ее влажных открытых губах, на мокром пятне на ткани, обтянувшей ее напрягшийся сосок, на быстро поднимающейся и опускающейся груди. Выругавшись еще раз, он шарахнулся прочь и, спотыкаясь, выскочил из комнаты.
Выскочил как был, босиком. Откинувшись на шелестящий соломенный матрац и закрыв глаза, она спросила себя: сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что босой?

* * *

— Дэвид! Постойте!
Это был Оливер. Дэвид услышал его, но смутно, как обычно слышат гудение комара, а потому не остановился. Как бы быстро он ни шел, насколько бы ни удалялся от комнаты, где осталась Маргарита, — этого казалось недостаточно. Если бы он замедлил шаг, а тем более остановился, то мог бы вернуться. Если бы он вернулся, то мог бы снять с ее волос накидку, распустить заплетенные в косу волосы так, чтобы они накрыли ее плотной пеленой. Он мог бы ослабить шнуровку на ее корсете, провести руками по ее телу, замереть от удовольствия. Он недостаточно себе доверял, а потому не был уверен, что сумеет устоять перед соблазном и не станет искать горячее влажное местечко на ее теле, не скользнет в ее жаркие глубины, не овладеет ею.
Господи, он слишком часто делал это в мечтах! Чтобы перейти от фантазий к действительности, достаточно одного шажка.
— Черт возьми, дружище, у тебя что, пожар в штанах? Или ты узнал, кто тебя ранил, и решил поквитаться с ним немедленно?
Оливер уже нагнал его и попытался схватить за плечо, однако это движение лишило рыцаря равновесия. Дэвид споткнулся и упал, ударившись о ближайшую стену. Неожиданно почувствовав себя разодранной куклой для тренировок, из которой сыплется песок, он развернулся и сел, оперевшись спиной о стену. Закрыл глаза и сделал несколько судорожных вдохов.
— Простите, — сказал Оливер, — я не хотел грубить. Вы хорошо себя чувствуете?
Дэвид кивнул.
— Что случилось? Куда вы шли?
— Прочь.
— Прочь — от чего? Позвольте отгадаю?
Приоткрыв глаза, Дэвид уставился на друга.
— Не отгадаешь. Не в этой жизни.
— Нет? Насколько я понимаю, так сильно расстроить вас может только одно. Что она вам наговорила?
— Ничего.
Дело было вовсе не в том, что она сказала, а в том, что сделала. Леди, дочь графа, не должна быть такой пылкой. Предполагалось, что она не позволит к себе прикоснуться, постарается уклониться даже от такой близости, как поцелуй. Предполагалось, что она никогда не станет разжигать его страсть.
Возможно, у него и правда пожар в штанах. По крайней мере, определенные части его тела действительно раскалились.
— Что она сделала? — хмуро спросил Оливер, проведя по усам указательным и большим пальцем.
Дэвид сердито уставился на своего друга и оруженосца, чувствуя, что правда, должно быть, написана у него на лбу. Потребность защитить Маргариту, а также предотвратить опошление того, что они только что разделили, придала резкость его тону.
— Ничего. Вообще ничего.
— Но все же что-то случилось! — настаивал итальянец, вопросительно наклонив голову набок. — Тогда что сделали вы?
Дело было не совсем в том, что он сделал,