Вне игры

нравственного заряда. Она знала, что Сергей прислушается к словам друга, даже если они будут архижесткими и обидными.
По рассказам Сергея, Ирине многое было известно из жизни Крутова. Он часто вспоминал друга, бережно хранил его длинные и сумбурные письма и иногда давал читать их Ирине. Она знала о его первой неудачной любви, из-за которой он провалил экзамены в вуз. Судя по письмам Игоря, Зося так и осталась для него незарубцевавшейся раной. Он писал Крымову:

«Девушек тут кругом много. И красивых. И приятных. А Зося — одна».

Сергей прокомментировал это дружеское признание коротко: «Ну и дурак».
Крутов был самым близким другом Крымова, он по-настоящему любил Игоря, жил его тревогами и радостями, но Сергею многое оставалось непонятным в образе жизни, в убеждениях этого «карася-идеалиста». В десятом классе они впервые всерьез разошлись в оценках того, что есть нравственно и безнравственно. Виктор Крюков, ученик их класса, нашкодив на уроке словесницы, сумел как-то увильнуть от ответа. Неясно было — кто виноват, Виктор или двое его приятелей? Словесница, Марья Семеновна, вызвала Виктора для разговора с глазу на глаз и сказала:
— Сознайся, что это ты виноват. Сознайся и извинись. Больше никто этого знать не будет. Никто!
Виктор сознался и извинился. А на следующее утро его вызвали к завучу, распекали в присутствии группы педагогов и грозили вызвать в школу отца. Виктор вернулся в класс и заплакал. От обиды. Он никому не хотел рассказывать о случившемся. И был в классе лишь один ученик, которому он не мог не поведать своей горькой обиды, — комсорг Игорь Крутов. Все восстало в нем против словесницы, и комсорг пошел объясняться к завучу.
— Я не защищаю Виктора. Его можно было наказать любым образом. Но Марья Семеновна поступила подло. Она преподала ученику урок подлости…
— Как ты смеешь…
Завуч аж подскочила со стула.
— Я настаиваю на своем, Марья Петровна. Это же безнравственно, все выведать, обещать хранить тайну, а потом… Нет, так нельзя воспитывать ребят.
История эта получила огласку. И тут Сергей разошелся с Игорем в оценке словесницы.
— А если она иначе не могла добиться истины… В жизни надо быть гибким… И ты напрасно встрял во всю эту катавасию.
Сергей предлагал «пустить дело на тормозах», не ерепениться. А Игорь негодовал, требовал обсуждения поступка учительницы на педсовете. Завуч прикрикнула было на него, но он не испугался и пошел к секретарю райкома комсомола. Тот — в районо.
Педсовет объявил выговор Марье Семеновне. А вскоре она перешла в другую школу.
…Сергей, перечитывая вместе с Ириной письма Игоря, как-то вспомнил эту давнюю школьную историю.
— И до чего же злопамятный. Вот читай.
И он показал Ирине подчеркнутые им красным карандашом строки.

«Дружище! Ты прав — жизнь чертовски сложна, Но я не склонен мириться со всеми и сложностями и болячками. Я не сторонник стандартной и отнюдь не мудрой французской поговорки: «Такова жизнь…» Помнишь наш спор в связи с подлостью словесницы. Ты сказал тогда: «В жизни надо быть гибким». Кисельная формула! Ею обычно легко прикрываются люди беспринципные, приспособленцы. Старик, не обижайся, люблю тебя, как никого. Поверь — это плохая формула! Мне кажется, что ты в своих письмах что-то темнишь, не договариваешь. Боюсь, что стремление быть «гибким» принесло тебе какие-то беды, о которых умалчиваешь. Я против твоего нравственного кредо, какой бы дорогой ценой ни пришлось за это платить».

А платить пришлось действительно дорогой ценой. На общем собрании автоколонны при подведении итогов соревнования Крутов вдруг заявил, что показатели пробега машин выведены липовые, ловко приписана тысяча километров и премии колонна не заслужила. Что же касается рекорда Анатолия Глазова, то и это