Эта повесть о работе советских контрразведчиков, о борьбе с умным, сильным и опытным противником. События, начавшиеся в годы войны, развертываются в наше время, обостряются весной 1968 года, переплетаются с тогдашними событиями в Чехословакии, когда резко активизировались вражеские разведки. Битва с вражескими разведчиками ведется как битва идеологическая, битва за души колеблющихся, неустойчивых. В этой битве наши контрразведчики находят опору среди советских патриотов.
Авторы: Зубов Алексей Николаевич, Леров Леонид Моисеевич
липа. Так не соревнуются. Ему созданы особо благоприятные условия. За счет других водителей. Так легко ставить рекорды. Это не социалистическое соревнование. Вот если бы всем водителям обеспечили такие же условия, как и Глазову, — это было бы настоящим соревнованием.
Игоря обвинили в противопоставлении своего «я» коллективу, а кто-то заявил, что «выступление товарища Крутова граничит с антисоветским», поскольку он выступает против принципов социалистического соревнования.
«Что было на этом собрании, мне трудно тебе описать, Сергей. Поносили меня цензурно и нецензурно. И даже угрожали «темную» устроить. А тут еще такая история. По моей милости начальник автобазы схлопотал выговор парткома. Моя комсомольская группа содействия милиции установила, что сей начальник не брезгует дарами левых клиентов. Представляешь, как этот начальник ухватился за мое выступление, «граничащее с антисоветским»… В общем-то вся эта история кончилась для меня благополучно. Назначили комиссию для расследования. Мое заявление подтвердилось. Начальника автобазы понизили в должности. А без «темной» все же не обошлось. Вечером, после танцев, подловили меня дружки начальника. Но я и не знал, что ребята из нашей комсомольской группы содействия милиции негласно охраняли меня…»
Сергей бурно реагировал на то, как «живет там в своей заполярной берлоге лобастый». Он восхищался Игорем и негодовал: «И эти подонки смеют угрожать». Но тут же подпускал шпильку по поводу «игры в правдолюбие».
«Это же только игра! Согласись со мной, Игорек, дорогой мой! Согласись, не спорь. Суровый век наш безжалостно подминает своими колесами любые разновидности дон-кихотов…»
Ответ пришел незамедлительно. Чувствовалось, что писался он с пылу-жару. Игорь, полностью процитировав Сережины строки о суровом веке, писал:
«И в наш суровый век иногда полезно голос своих желаний (увы, зачастую низменных) заглушать голосом своих убеждений, принципов. Я это, видимо, делаю чаще, чем ты… Мне тоже хотелось премию получить. Поверь, я не аскет. Даже нацелился на покупку транзистора. Но голос убеждения… Да что там объяснять. Ты, Сережа, не хуже меня все это понимаешь… Но одно только понимание недостаточно… Ясно тебе?»
И вот он здесь, рядом с ним, неугомонный Крутов. Они успели о многом переговорить. Крымов поведал другу то, что оставалось недописанным в письмах, что было прочитано Игорем лишь между строк.
В тот вечер было произнесено много тостов, самых разных, всерьез и в шутку. Но один тост был только для посвященных. Сергей незаметно для гостей увел дядю и Ирину в соседнюю комнату. На секретере стояли три рюмки с коньяком и тарелочка с кусочками лимона. Сережа первым взял рюмку и тихо, словно смущаясь чего-то, сказал:
— Давайте выпьем за Клюева… Я ведь, дядя, все знаю, все доброе, что делал этот человек для меня. Женщины, они народ болтливый, язык за зубами держать не умеют, — и, улыбнувшись, кивнул в сторону Ирины. Но улыбка мгновенно исчезла, лицо посуровело, Крымов о чем-то задумался и вот так, в задумчивости, глухим голосом продолжал: — До самого смертного часа не забуду его…
Они чокнулись и молча, не сказав больше ни слова, выпили. Это было похоже на поминки,
