Вне игры

я вам, Виктор Павлович, что вы сегодня раскрылись передо мной совсем в неожиданном качестве…
— Да что вы…
— Вы, оказывается, трибун…
— Вот видите. А вы говорили, что наше дело только спрашивать и слушать… Ну, будет, точка. Вон, как укоризненно сестра поглядывает на меня. Дескать, пора и честь знать…
…Бутов ничего не рассказал Ирине об этом разговоре со Строковым. Но, уже прощаясь, успокаивал ее: «Вы не огорчайтесь, все будет хорошо… Привет папе передавайте. И Сергею тоже…» Он хотел добавить: «Мы с ним еще повидаемся». Но удержался.

Бутов и Михеев докладывали генералу о ходе операции «Сократ», о найденном шпионском снаряжении, о первых показаниях Владика, свидетельствах Сергея, Ирины. И о самом последнем сообщении Роны по поводу одного важного факта, остававшегося невыясненным. Егенс при встрече с Рубиным сказал ему: «В вашем досье на 50 страницах 15 сообщений Сократа». Доктор тогда негодовал, возмущался, кричал: «Это шантаж». Так Рубин рассказывал Бутову. А что, если в досье Рубина действительно хранятся 15 сообщений? Сколько раз, перечитывая заявление Рубина в КГБ, Бутов задерживался на этих строчках, подчеркнутых красным карандашом. И вот теперь все ясно. Рона, сообщая о докладе Егенса шефу, приводит его слова:

«Я пытался прощупать Сократа, заявив, что в его деле 15 доносов, переданных им Квальману. Но, кажется, ничего не вышло. Мне показалось, что доктор Рубин искренне негодовал по этому поводу: «Шантаж, провокация». Я полагаю, что он в качестве разведчика не был практически использован абвером…»

Генерал любит точно препарировать все факты: это — «за», это — «против». В графе «за» появились значимая запись: 15 сообщений Квальману — шантаж; снаряжение обнаружено. Правда, нет еще заключения экспертов. И тем не менее найденное снаряжение шпиона весомо ложится в графу «за». Но и в графе «против» еще не все перечеркнуто. На первом месте — Стамбул. Генерал расценивает эту историю как второе по значимости грехопадение Сократа. Рубин не может не знать: Нандор со стамбульского базара по роду своей деятельности родной брат господина Брайткопфа из гитлеровского абвера.
У Бутова своя особая манера докладывать о ходе операции: полковник докладывает так, будто никого в комнате нет и он сам с собой ведет разговор.
— Кто же есть Рубин? Вопрос номер один. Имеются ли основания считать, что он нас водит за нос? Таких оснований стало меньше, но они еще имеются. По каким-то причинам доктор пока не выкладывает всей правды — не хочет или не может? Или боится? Начал рассказывать о контактах с Глебовым, показал письмо Ирины и замкнулся. Да, были обстоятельства, прервавшие нашу беседу в Плетневке. Ну, а потом? Сколько было поводов вновь вернуться к прерванному разговору? Не вернулся. Отмалчивается. Что это — трусость, страх? Или подсадная утка? Тогда зачем приезжал Егенс? Тактический маневр? А сообщения Роны?
Генералу нравится эта бутовская манера думать вслух. Но вот Бутов уже перестал задавать себе вопросы, и теперь генерал задает их:
— Что предлагаете, Виктор Павлович? Выводы? Соображения?
— Склонен думать, что имеем дело с человеком нечестным. Заявление в КГБ и дополнение к нему — не от души, от расчетливого ума. Но даже и сейчас, охваченный смертельным страхом, кое-что недоговаривает, на что-то еще надеется. Ведь могло случиться и так, что первый разговор с Рубиным пришлось бы вести не в приемкой КГБ, а в кабинете следователя. Напоминаю линию Рубин — Глебов — Веселовский. Линия эта запросто могла привести Сократа в камеру. Даже если бы Егенс не пожаловал.
— Согласен. Железная логика событий. Я много думал над тем, кто есть Рубин? Да-а-а. Человек он ничтожный. И в то же время… Мы с вами свидетели трагедии человека со слабой волей в гигантской битве двух миров. Ведь замысел его был нацелен на то, чтобы обмануть абвер. Задумано-то было хорошо, а силы воли не хватило. Это человек мелких чувств, среди которых первое место занимает животный страх. Вы точно подметили: смертельный страх. Но я думаю, что не сегодня-завтра вы услышите от него и про Глебова и про Стамбул… Попрошу вас, Виктор Павлович,