Воин Храма

слава Ордена», — говорил рыцарь, стоило Кадану спросить его, был ли он в Святой Земле и делал ли по приказу Храма что-нибудь еще.
Если такая манера была вполне уместна и даже выгодно выделяла его среди других при дворе, то после того как они провели вместе две недели пути, засыпали в объятьях друг друга и вместе справляли нужду за борт корабля, Кадану казалось, что он вправе рассчитывать на более теплые слова.
Леннар однако оставался холоден, как скала, и хотя Кадан все так же испытывал непреодолимую тягу к нему, он уже начинал задумываться: есть ли вообще у рыцаря душа, или, как и говорят католики, ее забрал Бафомет.
Зато Леннар не переставал повторять для него устав: может, в самом деле хотел, чтобы Кадан заучил его наизусть, а может, старался таким образом отпугнуть.
— Никто из членов Ордена, — говорил он, — не может приобрести в собственность чтобы то ни было, даже оружие, по предложенной цене — хоть бы и за несколько солей.
— Стало быть, — задумчиво тянул Кадан, — никто не воспрещает членам Ордена принимать дары…
Мысль была хороша, но Леннар не слушал его.
— Никто так же не имеет права требовать признания своих заслуг.
Кадан вздохнул. Вот уж что не волновало его сейчас.
— С момента твоего вступления в орден тебе следует соблюдать благоразумие. Послушникам рекомендуется читать правила до тех пор, пока они не усвоят, как им следует себя вести, — добавил Леннар, будто заметив, что Кадан заскучал.
— О каком благоразумии может идти речь, — не сдержался тот и пришпорил коня — но Леннар, само собой, и не думал его догонять. Так что, проехав пару десятков шагов, Кадан был вынужден замедлить ход.
— Что еще я должен знать? — устало спросил Кадан, снова пристраиваясь боком к его коню.
— Устав предоставляет магистру почти неограниченную власть над оруженосцем.
И хотя Кадан вначале хотел поинтересоваться, что насчет власти рыцаря над оруженосцем, он поразмыслил немного и вместо этого спросил:
— Но что будет теперь? Когда магистр… Если его осудят?
Леннар поджал губы.
— Я говорил тебе, что сейчас не лучшее время принимать обет.
— Но я же не об этом, Леннар. Что будет с тобой?
Ленар умолк и далеко не сразу произнес:
— Мои обеты уже принесены, и я не тот человек, чтобы от них отступать. Что останется от меня, если я нарушу обет?
— Ты считаешь, что кроме обета в тебе нету ничего?
— Думаю, нет, — Леннар качнул головой. — Я младший сын не слишком знатного рода. У меня нет ни денег, ни земель.
— Не богатство делает человека собой.
— А что?
Кадан замешкался. Спустя несколько недель он все еще не знал Леннара достаточно хорошо, чтобы судить о нем.
— У тебя есть твой меч… — только и смог произнести он.
— Вот именно, — подтвердил Ленар, — меч. На груди у меня крест, и он делает меня слугой Бога. Меч мой разит во имя Его. Но убери крест, и ты увидишь перед собой лишь человека, который не умеет ничего, кроме как орудовать мечом. Единственное занятие, которое я смогу найти для себя — убивать за деньги или за хлеб.
— Ты можешь пойти на службу к одному из королей… — растерянно произнес Кадан, но Леннар отрезал:
— Нет. Ни один из королей не стоит того, чтобы ради него совершить грех.
Кадан опустил взгляд.
— Это от того, что Филипп предал вас, ты считаешь так?
— Отчасти. Но дело не только в нем.
— Но… Ты мог бы уплыть далеко-далеко. На запад или на восток. На западе ты мог бы служить моему отцу…
Леннар сделал вид, что не заметил последних слов.
— Святая земля потеряна, — сказал он, — восток закрыт для нас. Очень трудно отвоевать утраченное, особенно, когда преследуют тех, чья святая обязанность вернуть Гроб Господень.
— И все, что вы делаете, теряет смысл.
— Именно так.
— Но тогда зачем служить…
— Видимо, ты не сможешь понять, — говоря последние слова, Леннар отвернулся от него, и между путниками надолго наступила тишина.
— Ты должен будешь забыть о ярких цветах, — через какое-то время продолжил он. — Одежда служителя ордена может быть только одного цвета: будь то белый, черный или бурый. В доказательство того, что мы, рыцари, принявшие монашеский обет, служим Господу, наши мантии и плащи одного цвета — белого. Оруженосцы и служители носят черный и бурый цвет.
— Хорошо, — Кадан понуро кивнул. Предыдущий разговор волновал его куда больше, чем цвет одежд, но он не решился возобновить его.
Оружие и сбруя рыцарей тоже не имели никаких украшений — хотя и были выполнены на совесть. Одежды братьев не различались между собой ничем, кроме цвета.
— Вступив в Орден, мы утрачиваем свое родовое имя и получаем новое, по