АННОТАЦИЯ «Ткань его одеяния была лишена каких-либо украшений, но отличалась добротностью. Плащ был подбит простой овчиной и служил ему, очевидно, не столько для украшения, сколько для защиты от холода, сырости или палящего солнца. Одежда рыцаря предполагала не столько изысканность, сколько удобство.
Авторы: СоотХэссе Нэйса
скрипнул зубами и спорить не стал. Развернулся и молча пошел выполнять ежедневные обязанности.
В тот день его снова послали в погреб за вином, и всю дорогу он думал о плите, с которой ему предстоит встретиться еще раз.
Однако до этой встречи дело так и не дошло. Стоило ему войти, как он ощутил толчок в спину и оказался прижатым к стене. Массивное тело Ролана накрыло его, а рука его поползла по плечу Кадана, ниже, вдоль ребер, пока не забралась под тунику.
— Я не привык, чтобы так разговаривали со мной, — прошептал Ролан в самое его ухо.
Кадан затрепыхался, силясь вырваться, но не смог. Рука продолжала ползти по его спине, теперь уже исследуя голую кожу, и наконец легла на ягодицы, породив внутри Кадана жгучую волну отвращения вперемешку с возбуждением.
Однако и сам Ролан, кажется, увлекся и ненадолго утонул в ощущениях. Он сильнее стиснул ягодицу, и в следующую же минуту Кадан, развернувшись, резко ударил его под дых.
Ролан согнулся пополам.
— Ах ты… — выдохнул он и попытался снова схватить Кадана, но тот вывернулся и нанес еще один удар.
Именно в это мгновение двери погреба открылись, и оба замерли, являя собой молчаливое свидетельство происшествия: Ролан, согнувшийся пополам, и Кадан, с горящими глазами и волосами, разметавшимися по плечам, похожий на демона похоти как никогда.
— Брат Ролан, брат Кадан… Что здесь происходит? Как это понимать?
На пороге стоял интендант, который и послал Кадана за вином.
— Я пришел сказать, чтобы вы не брали больше бордо, — пояснил он, — но вижу, у вас есть другие дела, кроме как мне помогать.
— Простите… — выдохнул Кадан и склонил голову, но ярости во взгляде унять так и не смог.
— Что здесь происходит? — спросил интендант, приближаясь к ним. Он наклонился и поднял факел, который выронил Кадан, когда Ролан толкнул его.
Кадан молчал.
— Разве вы не знаете, драгоценные братья, что грубость и драки между братьями запрещены?
— И тем не менее он ударил меня, — как мог спокойно произнес Ролан, все еще потирая живот.
Кадан вскинул полный возмущения взгляд на него.
— Вам есть, что сказать в свое оправдание, брат Кадан?
— Только то, что он меня толкнул, — выпалил Кадан. Он прекрасно знал, что обвинение в содомском грехе куда более серьезно, чем обвинение в простой грубости, и вовсе не был уверен, что хочет столь сурового наказания для Ролана, тем более что Леннар считал его своим другом.
— Что за глупость, — немного раздраженно произнес интендант. — Разве вы не читали писание, брат Кадан? Даже Иисус не гнушался подставить другую щеку, чтобы насилие остановилось на нем.
Кадан шумно дышал и молчал. Ничего, кроме детского «но почему он…», не крутилось на языке.
— Вашу ссору разберет Капитул, — сказал тем временем интендант, — возьмите ту бочку и оба идемте со мной.
— Любой из братьев должен направлять свои старания к тому, чтобы жить праведно и служить примером для подражания мирянам и присягнувшим на верность Господу нашему служителям других орденов так, чтобы те, кто только взглянет на него, не имели бы возможности даже подумать ничего дурного о нем: ни о том, как он скачет на коне, как он говорит или проходит мимо них, или принимает пищу, или смотрит — о каждом его жесте, о каждом его поступке.
Вопреки заветам капеллана, стать тамплиером сразу же при вступлении не представлялось возможным. Изощренные запреты сопутствовали повседневной жизни и любой деятельности внутри ордена. В каждом из этих запретов было невероятное количество тонкостей, которые с рассвета и до заката только что вступившему в братство постоянно объясняли командор и старшие члены Ордена.
Среди братьев нередко встречались совсем еще юноши, с горячей кровью, наделенные буйным и несдержанным нравом. Тем не менее строгая дисциплина оставалась неотъемлемым элементом жизни каждого храмовника. Каждого юношу необходимо было подчинить ей. Не переломить и не искоренить боевой дух, как это случилось бы в обычном монастыре, но обратить их в то направление, которое принесет наибольшую пользу целям Ордена и Храма. Порой для этого приходилось применять жестокие ограничения. Проступков не прощали никогда.
Абсолютно запрещены были предавание лености и веселью, смешные разговоры и даже самые простые забавы. Настолько строгими были правила, что предполагалось, что и игра в шахматы может стать причиной невольной ссоры. Время, не занятое каждодневными обязанностями, подобало тратить лишь на чтение, произнесение молитв или исполнение какой-либо работы, полезной для братства.
Быстрая езда верхом,
