Воин Храма

к которой Кадан, как и многие рыцари здесь, привыкли с детства, так же не разрешалась. Даже собственное оружие нельзя было брать по своему желанию — только по указу старших братьев. Покидать командорство для посещения города без разрешения командора тоже было запрещено. Есть или пить вино можно было лишь за столом. Число запретов насчитывалось великое множество, и само собой, среди них присутствовал запрет проявлять гнев, оскорблять братьев или тем более причинять им вред.
Для разбора же всех случившихся за последние дни нарушений каждую неделю в обители собирался Капитул.
Надзор за соблюдением устава осуществляли командор и старшие чины Ордена, которые, впрочем, все равно не могли усмотреть за каждым. Потому обязанность следить за выполнением правил ложилась на плечи самих братьев: и не из желания выслужиться или тяги к доносам, но с единственным устремлением к совместному совершенствованию, каждый должен был сообщать на подобном суде о любых нарушениях, которые, как он видел, делал другой. Когда кто-то из братьев оступался, долгом другого было сделать ему выговор — любезно, но строго. Объяснить ему, где он был не прав, и предупредить о невозможности подобных ошибок. Если провинившийся показывал раскаяние и со смирением внимал упрекам, его проступок прощался. В противном случае следовал донос.
Таким образом, попытка Кадана защитить себя лишь подтвердила необходимость довести дело до суда.
В день собрания все братья сошлись в зале Капитула. При входе каждый из них осенил себя крестным знаменьем и те, кто имел головные уборы, снял их. Стоя произнесли молитву, а затем заняли места соответственно чину. Когда все оказались на местах, командор открыл собрание. По его призыву двери были заперты, чтобы никто из посторонних не смог услышать, о чем шла речь, а все братья обратили взгляды к кафедре.
Председатель произнес проповедь и закончил слово воззванием к братии повиниться в своих грехах. С этой минуты все должны были оставаться на своих местах до специального разрешения.
Все по очереди тамплиеры вставали, выходили на судное место, произносили слова приветствия председателю и трижды склоняли колени перед ним. Держаться следовало как на исповеди: смиренно и покорно. Каждый перечислял свои грехи.
Одного перечисления, впрочем, было недостаточно: каждый должен был перечислить точные обстоятельства, при которых был совершен грех.
Кадан с волнением ждал своей очереди, потому что за все время, что он провел в стенах ордена, наказаний более серьезных, чем десяток дополнительных чтений «Отче наш», он не получал ни разу — но и проступки его до сих пор были невелики.
Он не знал, рассказывать о случившейся ссоре или нет, но в конце концов решил, что лучше рассказать: потому как после его выступления в любом случае председатель обратился к присутствующим с вопросом, все ли он назвал. Ролан мог смолчать — дабы не подставлять еще и себя. Но интенданту не было никакого резона молчать.
Кадан вышел вперед и опустился на колени. Белый подол одеяния командора колыхался перед его глазами.
— Я ударил брата Ролана, — сказал он после того, как произнес ритуальные формулы приветствий.
На несколько секунд наступила тишина, которая, впрочем, царила в зале и до его слов.
— Твоя откровенность заслуживает милосердия. Однако, почему ты это сделал? — спросил командор.
— Он оскорбил меня. Толкнул к стене и хотел…
Кадан замолк. Он все еще опасался говорить о случившемся целиком. Теперь уже не из жалости к Ролану, а из-за собственной гордости, не позволявшей ему выносить подобное дело на общий суд. И еще — из какой-то гадливости, которая возникала внутри него вместе с мыслью о том, что придется при всех и в деталях рассказывать, как Ролан щупал его.
— Я спустился в подвал за вином, — продолжил Кадан. — Он налетел на меня со спины и прижал к стене. Я инстинктивно ударил его — как ударил бы врага.
— Почему он это сделал? — спросил командор.
— Я не знаю, — Кадан качнул головой. — Он не сказал.
Снова наступила тишина.
Слегка отступив от устава, командор протянул руку и двумя пальцами приподнял его подбородок, вглядываясь в глаза.
— Ты пока не вступил в Орден до конца. Но уже считаешь возможным лгать.
Кадан сглотнул.
— Я не лгу, — глухо произнес он.
— Недопустимо, чтобы пренебрежение к уставу и власти капитула поселилось в твоем сердце столь рано. Ты будешь наказан за совершенный тобой поступок, потому что не должно затевать раздоры в обители ордена, каковы бы ни были тому причины. И будешь наказан за ложь — потому что я вижу ее в твоих глазах. Оба наказания записаны в уставе, и ты знаешь их. Но ты признал свой грех и потому