Воин Храма

заслуживаешь снисхождения. Исполнение наказания будет доверено рыцарю, которому ты пришел служить.
— Благодарю, — Кадан опустил взгляд. Обида душила его, но он счел за лучшее промолчать.
— Проступок же брата Ролана мы разберем, когда будем говорить с ним.
Рыцари, братья-служители и оруженосцы принимали пищу в общем зале, но каждый за своим столом. Обычно на стол подавались два блюда, которые назывались «монастырскими», но в некоторые дни — три.
При ударе «трапезного колокола» все обитатели командорства проходили в трапезную в соответствии с родом своих занятий, за исключением брата-кузнеца, если он подковывал лошадь, и брата-пекаря, если он месил тесто или запекал хлеб.
Почетное место во главе стола занимал командор — Марк фон Хойт.
Те, кто был уже умудрен годами, и те, кто пришел раньше других, садились на лучшие места — спиной к стене. Те, кто вошел после, располагались напротив, на скамьях, стоявших ближе к центру зала.
Капеллан произнес слова благословения ко всем, после чего братия синхронно встала со своих мест, и под сводами зала зазвучали слова «Отче наш», произнесенного хором. Все сели.
Стол укрывали белые салфетки. Перед каждым рыцарем располагались его кубок, его миска, его ложка, его нож и свежевыпеченный кусок хлеба.
Прислуживавший без единого слова принялся наливать в кубки вино. Абсолютное молчание являлось обязательным условием, и только треск дров в очаге был слышен в полнейшей тишине.
Один из братьев сел за небольшую кафедру, открыл Писание и принялся читать его вслух. Рыцари в белых одеждах неторопливо отрезали куски от своего хлеба и брали еду с общих больших оловянных подносов. На них лежали говядина и баранина, сваренные с капустой и репой. Но каждый мог взять лишь один кусок мяса, так что приходилось выбирать — или говядину, или баранину.
Ни единого кувшина не стояло на столах. Следя за условными знаками, прислужники наливали напитки. Ни у кого не было права встать из-за стола прежде рыцаря-командора.
Все действо, выглядевшее почти религиозным ритуалом, проходило в полнейшей тишине. Даже звон прибора о прибор казался кощунством под сводами этого зала.
Леннар отрезал себе кусок телятины, но есть не мог — кусок в горло не шел.
Взгляд его то и дело устремлялся туда, в направлении изголовья, где сидел рыцарь-командор. Но не на него самого, а на юношу рядом с ним, для которого еда была разложена на полу — таково было наказание, вынесенное Кадану Капитулом.
К брату, получившему наказание, предписывалось проявлять милосердие: рядом с ножкой стола стояла тарелка, щедро наполненная едой — туда каждый из рыцарей должен был опустить хотя бы чуть-чуть.
Кадан тоже есть не мог.
Никогда в жизни его не кормили вот так. В отцовском замке по его приказу пажи приносили еду ему в кровать. За общим же столом он сидел по левую руку отца — как не старший, но самый любимый сын.
От одного вида мяса, положенного, как собаке на полу, он с трудом мог удержать рвущийся из горла ком. Но если Кадан еще надеялся сохранить гордость, то Леннар уже знал: смирение придет.
Епитимья была наложена на весь грядущий месяц, и как бы ни старался шотландец, он не смог бы протянуть столько без еды.
Леннар ковырнул вилкой кусок нежной телятины. Попытался положить немного в рот — но теперь ему самому казалось, что Кадан смотрит на него, и щеки заливал румянец.
«Почему этот мальчишка не дает мне спать», — в который раз подумал он. Но некому было дать ответ.
Закончив трапезу, с разрешительного жеста командора братия встала из-за стола, и рыцари, все так же не нарушая тишины, по двое проследовали в часовню.
Ролан оказался рядом с Леннаром как по волшебству — но оба молчали. До окончания молитвы нельзя было завести разговор и даже после следовало избегать пустых и ненужных слов.
Только когда служба подошла к концу, Ролан, все еще державшийся подле Леннара, заговорил:
— Твой оруженосец меня оскорбил, — негромко произнес он.
Спина Ролана все еще зудела болью после того, как накануне, посреди двора, служитель, назначенный командором, отвесил ему двадцать плетей. Такова была первая часть его наказания. Второй же стало лишение мяса на десять дней.
Леннар молча двигался по коридору, не желая отвечать. Но в знак того, что услышал, все же кивнул.
— Я хочу, чтобы ты передал мне право его наказать.
— Если бы ты заслужил такое право — тебе дал бы его Капитул, — сказал Леннар и, более не обращая внимания на Ролана, ускорил ход.
Когда солнце опустилось за стены замка, Леннар отыскал Кадана на конюшне — тоскливо глядя перед собой, тот чистил коней.
— Пойдем, — коротко приказал Леннар.