Воин Храма

в бреду, но только теперь, когда его произнес Гийом, ему показалось, что это имя в самом деле принадлежит ему.
— Я не знаю… — прошептал он. И последний мощный удар плети отправил его в темноту.
Помощники палача отнесли его в камеру и бросили на кучу соломы, где он валялся без чувств до вечера.

В темнице дни отличались от дней лишь орудиями пыток, которые пускались в ход.
Большую часть времени Леннар оставался без сознания, в полной тишине, и только изредка ему чудилось сквозь сон, что через маленькое окошко под потолком доносится звук протяжной песни, похожей на плач волынки. Сердце его сжималось в такие мгновения, и душа рвалась туда, навстречу голосу, но сил не хватало даже на то, чтобы встать и подойти к окну.
Пытки, которые применял Гийом к его телу, были не столь ужасны, как об этом принято говорить. Его не калечили и даже не проникали внутрь его. И хотя тело непрестанно страдало от боли, больше его мучила другая боль, та, которую Леннар испытывал, глядя Гийому в глаза.
С самого начала, с самой первой встречи, ему чудилось, что этот человек ему знаком.
Тем позорней, тем унизительней было оказаться голым и слабым перед его лицом, когда писарь зачитывал обвинения, стоя в углу. Рука Леннара против воли рвалась к мечу, который давно исчез. Но никогда бы он не поддался на пытку, если бы не этот человек.
— Зачем ты сделал это? — раз за разом задавал он вопрос. И Леннар не знал почему, но был уверен, что они понимают друг друга.
Иногда ему казалось, что это лицо и этот вопрос — только сумрачный бред, потому что откуда он мог возникнуть здесь?
Погружаясь в беспамятство, Леннар снова и снова видел это лицо — или лицо Ролана — перед собой, в зависимости от того, насколько ему везло. Повсюду были кровь и боль, он сам сражался до одури с мечом в руках или просто лежал без сил на земле, и все равно видел перед собой это лицо.
Реальность и сон сливались между собой, и он день ото дня все меньше понимал, где явь, а где бред.
В один из дней, которым Леннар уже успел потерять счет, его отволокли в пыточную, закрепили на кресте, и он долго лежал лицом вниз, ожидая, когда за ним придут. Леннар подозревал, что это часть их игры. Холодный пот катился по его лицу в ожидании пытки.
В сознании промелькнуло воспоминание о Кадане. Кадан тоже был частью его снов. И здесь, в катакомбах, где время замкнулось в круг, ему казалось уже, что сам Кадан был только сном. Маленьким оранжевым огоньком, теплившемся на самом дне его души.
Спустя какое-то время — Леннару казалось, что это была вечность — в пыточную вошел один единственный человек в плаще, украшенном крестом. Гийом медленно пересек комнату и остановился напротив него. Свиток с обвинениями был в его руках, и он медленно, размеренно принялся его читать.
Леннар уткнулся лбом в пропитавшееся кровью дерево креста, и от бессильной злобы на глаза навернулись слезы. Он напряг руки, силясь вырваться из веревок — Гийом был один, и если бы только хватило сил, если бы только не были связаны руки, если бы только он мог встать… Быть может, последним броском в своей жизни Леннар рванулся бы к нему и удушил.
Гийом дочитал список до конца и, обратив свой взгляд к пленнику, одной рукой потянул его подбородок на себя.
— Зачем ты это сделал, Льеф? — тихо, но твердо спросил он, и от его голоса волна слабости прокатилась по телу пленника.
— Я не знаю… — прошептал Леннар.
— Ты лжешь.
— Я иначе не мог.
Хлесткий удар по лицу оборвал его слова.
Гийом стоял, тяжело дыша, ярость медленно уходила из его глаз.
— Двое было юношей, которых я любил больше, чем себя, — произнес он все так же негромко.
Леннар уткнулся лбом в деревянную перекладину. Плечи его сотрясли бессильные рыдания. Он и сам не знал боли большей, чем испытал в то мгновение, когда меч его вошел в тело… Ролана? Руна? Леннар не мог разобрать. Видел только глаза. И сейчас эта боль стала сильней во сто крат.
— Что мне сделать… — прошептал он, поднимая голову, насколько мог, и вглядываясь в лицо палача.
Гийом без слов опустил в его руки свиток и вложил в пальцы перо.
Разум Леннара помутился. Он уже не понимал, что делает, и готов был на все, лишь бы остановить эту кровавую карусель.
Дрожащие пальцы начертили размашистое Л. Т. и алое марево поглотило его.
Оба судилища прошли как в тумане — как для Леннара, так и для его палача.
Гийом наблюдал, как Леннара ведут к костру посередине Гревской площади, стоя на балконе ратуши, и сердце его неприятно сводило тоской.
Леннара, обессиленного и обмякшего, как тряпичная кукла, крепили к столбу, а он все смотрел и не мог насытиться