Воины

оценкам полковника, человеки потеряли к нынешнему моменту свыше сорока бойцов.
Это были хорошие новости. Плохие новости заключались в том, что человеки, похоже, были на удивление хорошо обеспечены оружием пехоты, а командир их дрался не менее умно, чем любой другой людь, о котором Хараху доводилось слышать. Шонгайрийцы значительно превосходили его в живой и огневой силе, но он очень успешно огрызался. На самом деле потери Хараха, невзирая на гравипланы и минометы, были самое меньшее в шесть-семь раз больше, чем у человеков. Кроме того, этот командир превосходно знал местность и безжалостно использовал свое превосходство, и пехота Хараха столько раз напарывалась на спрятанную взрывчатку, что всякий на их месте начал бы осторожничать.
«Во что бы мы ни сунули нос, — подумал полковник, — это что угодно, но только не обычная группа сельских жителей. Кто-то потратил массу времени на рекогносцировку этих треклятых гор. Они дерутся на позициях, которые были заранее выбраны для обстрела. И эта взрывчатка… кто-то чертовски тщательно выбрал места, где ее заложить. Кто бы это ни был, он знал, что делает, и явно не один месяц готовил позиции».
Полковник невольно на миг ощутил уважение к своему человековскому оппоненту. Не то чтобы это в конечном итоге что-то меняло. Съемка с беспилотников была все еще куда менее подробной, чем хотелось бы полковнику, но ясно было, что убегающие сельчане в конечном итоге идут в тупик.

Бачевски начал приходить в отчаяние.
Утром, вначале, у него было сто солдат и сто пятьдесят ополченцев из числа местных жителей. Мастер-сержант знал, что каждый командир в подобном бою склонен переоценивать свои потери, но он сильно бы удивился, если не потерял к нынешнему моменту самое меньшее четверть своих людей.
Это уже само по себе было достаточно скверно, но худшее было впереди.
Позиция «Бастонь» никогда не была рассчитана па то, чтобы выдержать полномасштабную атаку шонгайрийцев. Она на самом деле задумывалась как место отступления и случае нападения людей, охотящихся за сделанными на зиму запасами сельчан. Это означало, что «Бастонь», невзирая на название, была всего лишь укрепленным складом, а не какой-нибудь там последней цитаделью. Мастер-сержант подготовил ее оборону насколько мог, поему и в голову никогда бы не пришло пытаться удержать ее в схватке с сотнями шонгайрийских пехотинцев, пользующихся поддержкой танков и минометов.
«Хватит пинать себя! — прорычал внутренний голос. Строить укрепления, которые ты мог бы удерживать при подобном нападении, никогда не имело смысла. Ну продержался бы ты сколько-то, и дальше что? Они в конечном итоге просто обрушили бы тебе на голову чертов кинетический удар, только и всего».
Бачевски знал, что это правда, но правдой было и то, что единственный путь к отходу с этой позиции проходил по такому крутому склону, что был почти непреодолим. «Бастонь» была рассчитана па то, чтобы устоять против любого вероятного нападения людей, а без хранящихся здесь припасов шансы членов их анклава пережить наступающую зиму были, мягко говоря, минимальными. Так что они с Мирчей сделали ставку на это убежище, укрепили его, насколько было возможно… и теперь оно превратилось в ловушку для множества их людей, которым было не под силу отсюда выбраться.
Бачевски посмотрел на затянутый дымом лес; от этого дыма заходящее солнце сделалось кроваво-красным. Он знал, что его людям некуда бежать. Они достигли своего последнего рубежа, и мастер-сержанту сейчас требовалась каждая унция дисциплины, какой он научился за свою жизнь, чтобы совладать с отчаянием.
«Прости, Мирча, — подумал мастер-сержант. — Я облажался. Теперь нам всем кранты. Я только рад, что ты все-таки не успел вернуться вовремя».
На скулах Бачевски заиграли желваки. Он схватил за плечо Марию Авереску, одного из своих гонцов.
— Мне нужно, чтобы вы нашли Ганни Мейерса, — сказал он на румынском, которым в конце концов начал овладевать.
— Он мертв, старшой, — сурово откликнулась Мария, и у Бачевски заныло под ложечкой.
— А сержант Рамирес?
— Думаю, он тоже. Я знаю, что ему попали вот сюда, — Авереску ткнула пальцем себе в середину груди.
— Тогда найдите сержанта Ионеску. Скажите ему… — Бачевски сделал глубокий вдох. — Скажите, что я хочу, чтобы он со своими людьми вывели отсюда столько детей, сколько сумеют. Скажите, что мы отвоюем для них столько времени, сколько сумеем. Ясно?
— Да, старшой! — мрачное лицо Авереску побледнело, но она решительно кивнула.
— Отлично. Иди!
Он отпустил ее плечо. Женщина стрелой метнулась сквозь дым, а Бачевски двинулся к командному пункту.

Разведчики шонгайрийцев осознали,