Воины

Громче всего эту точку зрения отстаивают Сапер и Связист. Они считают, что отступление стало бы актом полнейшего предательства, изменой всему, чему мы посвятили наши жизни, и впадают в ярость, едва лишь заслышав подобное предположение. Когда они высказывают свое мнение, мне трудно с ними не согласиться. Охотник трудится упорнее всех, чтобы сохранить наше дело, непрестанно выкладываясь по полной, дабы уловить угрожающие эманации. В конце концов, это было делом всей его жизни. Он не знает иной профессии, этот печальный маленький человечек. И потому Охотник изо дня в день взбирается на вершины холмов и навещает сторожевые башни, используя единственный свой дар, способность засекать присутствие враждебно настроенных разумов, и время от времени он возвращается и поднимает тревогу, и мы посылаем очередной поисковый отряд. Ныне их усилия чаще всего оказываются тщетными. Не то силы Охотника иссякают, не то он чрезмерно стремится истолковать свои ощущения как ментальное выделение находящихся неподалеку врагов. Должен сознаться, что я ощутил определенное возбуждение, когда меня назначили в поисковый отряд. Обычно наши дни заполнены до ужаса пустой рутиной. Мы ухаживаем за нашим небольшим огородиком, присматриваем за животными, занимаемся текущим ремонтом, перечитываем одни и те же книги, ведем одни и те же разговоры, сводящиеся в основном к воспоминаниям о тех временах, когда нас здесь было не одиннадцать, а гораздо больше, к как можно более дотошному припоминанию тех сильных, надежно стоящих на земле героев, что некогда жили среди нас, но давно уже легли во прах. Потому нынче вечером сердце мое забилось быстрее. Я собрал вещи для утреннего выхода, поужинал с необычным аппетитом, страстно совокупился с моей подружкой из Рыболовов. Все мы — кроме Охотника, который, похоже, вообще не ведал подобных желаний, — взяли себе по подружке из этого непритязательного народа, жившего вдоль нашей единственной хилой речушки. Насколько я понимаю, даже Капитан время от времени делит с кем-то постель, хотя у него, в отличие от остальных, нет постоянной женщины. Мою зовут Вендрит. Она бледная и стройная, на удивление искусная в любви. Рыболовы — они не совсем люди — мы с ними, например, не можем иметь общих детей, — но они достаточно похожи на людей, чтобы годиться для большинства дел, и из них получаются славные, непритязательные, уживчивые компаньоны. Так что я крепко обнимал Вендрит этой ночью, а на рассвете мы вчетвером Сержант, Интендант, Охотник и я — встретились у решетки северных ворот. Утро выдалось ясное, солнце четко очерченным диском висит на востоке. Солнце — это единственное, что приходит к нам из империи, навещая нас каждый день после того, как завершит свою работу там, на бессчетные тысячи миль восточнее. Возможно, сейчас столица уже окутана темнотой, а мы вот только начинаем свой день. Ведь мир такой большой, в конце-то концов, а мы находимся так далеко от дома! Когда-то наш выезд за ворота воспели бы трубачи, вскинув медные фанфары к небу. Но последние наши трубачи умерли много лет назад, и хотя фанфары сохранились, никто из нас не умеет на них играть. Я когда-то попробовал, но добился лишь неприятного пронзительного взвизга, и только. Так что единственное, что мы слышим, выезжая в пустыню, — это негромкий размеренный стук копыт наших лошадей по хрупкой песчаной почве. По правде говоря, место здесь — унылее не бывает, но мы привыкли к нему. Я до сих пор храню детские воспоминания о цветочном великолепии столицы, об огромных деревьях с сочными листьями, о кустах, покрытых гроздьями цветов, желтых и красных, оранжевых и пурпурных, и о зеленых газонах с густой травой на великолепных бульварах. Но я привык к пустыне, которая теперь сделалась для меня привычной, и подобное буйство растительности, памятное мне по моей прошлой жизни, кажется мне чем-то до неудобства вульгарным и излишним, расточительным буйством энергии и ресурсов. Здесь, на равнине, уходящей на север между стенами холмов, у нас нет ничего, кроме сухой желтой земли с мелькающими печальными искорками чрезмерно изобилующего кварца, низкорослого кривого кустарника и столь же искривленных миниатюрных деревьев да изредка попадающихся пучков жесткой острой травы. К югу от форта земля не настолько суровая, поскольку там протекает наша речушка, тонкая нить которой, возможно, полноводнее той, которая изливается из одного из крупных озер в сердце континента. Наша речка, должно быть, стремится к морю, как это свойственно рекам, но, конечно же, здесь поблизости никакого моря нету, и, несомненно, она просто растворяется где-то в глубине пустыни. Но проходя мимо нашего аванпоста, она дарит ему зелень и сколько-то настоящих деревьев, и достаточно рыбы, чтобы дать пропитание примитивному