Воины

— Мы могли бы по крайней мере сперва допросить его. Это же обычная процедура. Возможно, где-нибудь неподалеку есть другие его соплеменники.
— Если бы их тут было больше, — пренебрежительно бросает Сержант, — Охотник нам об этом сказал бы, не так ли? А, Топограф?
Мне есть еще что сказать насчет того, что было бы полезно или хотя бы интересно выяснить, зачем этот человек отправился в такое рискованное странствие на край нашей территории. Но продолжать дискуссию не имеет смысла. Сержант слишком глуп, чтобы прислушаться к моим словам, а этот человек все равно уже мертв. Мы разносим сарайчик вдребезги и обыскиваем его. Там нет особенного: немного инструментов и оружия, оттиснутый из меди религиозный символ, почитаемый нашими врагами, портрет плосколицей голубоглазой женщины — полагаю, жены или матери врага. Все это как-то мало походит на снаряжение лазутчика. Даже для такого старого солдата, как я, все это выглядит очень печально. Он был таким же человеком, как и мы, хоть и приходился нам врагом, и он умер вдали от дома. Да, нашей задачей издавна было убивать этих людей прежде, чем они смогут убить нас. Несомненно, я и сам убил немало. Но умирать в бою — это одно, а быть зарезанным, как свинья, даже не успев толком проснуться, — это совсем другое. Особенно если единственной твоей целью было сдаться. Потому как зачем бы еще этот одинокий и, вероятно, отчаявшийся человек пересек безжалостную пустыню, если не за тем, чтобы добраться до форта и сдаться нам? Наверное, с возрастом я стал мягче. Сержант прав: нашим заданием было убить этого человека. Капитан отдал нам предельно четкий приказ. Притащить врага с собой в планы не входило вообще. Мы не можем держать в форте пленных. У нас едва хватает еды для нас самих, да и сторожить его было бы проблематично. Этот человек должен был умереть. Он был обречен с того самого момента, как рискнул вступить на территорию, граничащую с фортом. Возможно, он был одинок или отчаялся, он страдал, пересекая эту ужасную пустыню и, возможно, надеялся обрести прибежище в нашем форте, и у него была жена или, быть может, мать, которую он любил, — и все это не имело значения. Для меня не новость, что наши враги — точно такие же человеческие существа, как и мы, не считая различий в цвете глаз и кожи. И тем не менее они — наши враги. Они давным-давно развязали войну против нас, и до того дня, когда они откажутся от мечты уничтожить то, что мы, империя, возвели для себя, долг таких, как я, — убивать таких, как он. Сержант не проявил ни доброты, ни кротости. Но на самом деле в убийстве и нету ничего доброго или кроткого.

Последующие дни были весьма спокойными. Без обсуждения того, что произошло в пустыне, мы возвращаемся к рутине: чистим то и убираем сё, чиним то, что требует починки и еще может быть починено, по очереди работаем на полях у реки, бродим по ее мелким водам в надежде настрелять водяных свиней к столу, присматриваем за бочками с суслом, которому предстоит стать нашим пивом, и так далее и тому подобное, и так день за днем. Конечно же, я еще много читаю. Я всегда имел слабость к книгам. Книг у нас девятнадцать. Все прочие зачитали до дыр, либо их переплеты развалились в сухом воздухе, либо томики куда-то засунули не на место и так и не отыскали. Я перечитывал все девятнадцать раз за разом, несмотря на то, что пять из них были техническими наставлениями, причем в тех сферах деятельности, где я никогда не был искусен и которые все равно были более неприменимы. (Что толку знать, как ремонтировать наши автомобили, если последние остатки горючего иссякли пять лет назад?) Одна из моих любимых книг — «Сага королей», которую я знаю с самого детства, знакомое повествование, быть может, полностью мифическое, о раннем периоде истории империи, о великих харизматических лидерах, создавших ее, об их героических деяниях и необыкновенно долгой жизни. Есть и книга о религии, которую я ценю, хотя и серьезно сомневаюсь в существовании богов. Но самый ценный для меня том нашей библиотеки — это «Реестр удивительных вещей из дальних пределов», составленное тысячу лет назад описание чудес природы из-за пределов нашей огромной империи. Теперь у нас осталась всего половина книги — возможно, кто-то из моих товарищей выдирал страницы на растопку, по одной, но я дорожу этой сохранившейся половиной и постоянно перечитываю ее, хотя и знаю буквально наизусть. Вендрит любит, когда я читаю ей вслух. Правда, я понятия не имею, многое ли она понимает из того, что слышит. Она — простая душа, как и весь ее народ. Но мне нравится, как ее большие лиловые глаза смотрят на меня, когда я читаю ей, и ее абсолютная сосредоточенность. Я читаю ей о Вратах Призраков, рассказываю про тамошнюю заставу, которую охраняют призрачные видения: «Вышли десять человек, вернулись девять». Я читаю ей про