Воины

Камни Шао, две глыбы с плоскими сторонами, стоящие по обе стороны главной дороги, которые в определенный день, раз в десять лет, сталкиваются, давя любых путников, которым не повезло проходить мимо, и про бронзовые Столбы Царя Маи, в которые вделаны два камня с заклинаниями, запрещающими переставлять их. Я читаю ей про Гору Тысячи Очей, гранитная поверхность которой испещрена блестящими ониксовыми валунами, что взирают на прохожих сверху вниз, подобно строгим черным глазам. Я рассказываю ей о Коричном Лесе, и о Гроте Грез, и о Месте Галопирующих Облаков. Существовали ли эти места на самом деле, или это всего лишь вымысел некоего сочинителя древности? Откуда это знать мне, человеку, что провел детство и юность в столице, а все прочие годы жизни — здесь, в этом далеком пустынном форте, где нет ничего, кроме песчаной желтой почвы, кривых кустарников да шмыгающих под ногами скорпиончиков? Но в последнее время странные места, описанные в «Реестре удивительных вещей из-за дальних пределов», начали становиться для меня более реальными, чем столица, которая сделалась лишь пригоршней смутных, обрывочных воспоминаний. Так что я читаю с убеждением, а Вендрит слушает с благоговением, и, когда я устаю от чудес «Реестра», я откладываю его и беру ее за руку, и веду к кровати, и ласкаю ее нежную, бледно-зеленую кожу, и целую кончики ее маленьких круглых грудей, и так мы проводим еще одну ночь. В наступившие после нашей вылазки спокойные дни я часто думал о человеке, которого убил Сержант. В те времена, когда здесь шли сражения, я убивал без угрызений совести, по пять, десять, двадцать человек кряду — не то чтобы я находил в этом удовольствие, но уж точно не чувствовал за собой вины. Но в те времена убийства производились с изрядного расстояния, из ружей или пушек, ибо тогда у нас еще были боеприпасы, а наши ружья и пушки еще пребывали в хорошем состоянии. Теперь же, во время наших вылазок против лазутчиков, время от времени приближавшихся к форту, приходилось убивать копьями или ножами, а когда враг на расстоянии вытянутой руки, для меня это как-то меньше похоже на боевые действия и больше — на убийство. В памяти у меня то и дело всплывали те битвы былого: часовой подает сигнал тревоги, на горизонте появляется темная полоса, вражеский строй, все несутся за оружием и заводить машины. И вот мы вылетаем через ворота с опущенной решеткой, спеша выстроиться в оборонительный боевой порядок, а затем продвигаемся вперед ровными рядами, заполняя всю брешь между холмами так, чтобы враги попали в смертоносную воронку, которую мы можем обрушить на них и перебить их всех. Каждый раз повторялось одно и то же. Они приходили. Мы отвечали. Они погибали. Какой же долгий путь, должно быть, приходилось им проделать, чтобы встретиться со смертью в нашей мрачной пустоши! Никто из нас понятия не имеет, насколько далеко на самом деле расположена страна врагов, но мы знаем, что она где-то далеко на северо-западе, точно так же, как наша страна далеко на юго-востоке. Граница, которую защищает наш аванпост, располагается посередине между двумя пустынями. За пашей спиной лежат почти беспредельные земли с редкими поселениями, в конечном итоге приводящие к великолепным городам империи. Перед нами раскинулись столь же безграничные пустоши, что со временем сменяются вражескими землями. Чтобы одной нации напасть на другую, надо послать армии через неисследованное и недружелюбное ничто. Что наши враги и проделывали, лишь боги ведают, почему, и их армии приходили снова и снова, и снова и снова мы уничтожали их в безумии битвы. Это было давно. Тогда мы были еще сущими мальчишками. Но в конце концов армии перестали приходить, и единственными врагами, с которыми мы имели дело, стали изредка появляющиеся лазутчики или, быть может, отбившиеся от своих солдаты, которых выискивал для нас Охотник и которых мы разыскивали и убивали ножами и копьями, глядя в их морозные голубые глаза в то время, как отнимали их жизни.

С Охотником что-то неладно. Он целыми днями не произносит ни слова. Он по-прежнему почти каждое утро отправляется обходить свои сторожевые башни, но возвращается с дежурства в черном плаще уныния и проходит сквозь нас в полном молчании. Мы слишком хорошо знаем Охотника и потому в такие моменты не трогаем его, ибо хотя он не отличается ни габаритами, ни силой, он способен иногда впадать в бешенство, если кто-то лезет к нему в моменты депрессии. Потом мы оставляем его в покое. Но по мере того как дни идут, а настроение его делается все мрачнее, мы начинаем опасаться какого-то взрыва. Однажды днем я вижу Охотника разговаривающим с Капитаном на плоской крыше. Похоже, будто разговор начал Капитан и что Охотник отвечает на его вопросы с величайшей неохотой, уставившись при этом себе под ноги. Но потом