Воины

Капитан говорит нечто такое, что Охотник внезапно оживляется, поднимает голову и принимается жестикулировать. Капитан качает головой. Охотник бьет кулаком об кулак. Капитан жестом показал, что тот свободен, и зашагал прочь. Мы даже предположить не можем, о чем они говорили. И спросить тоже не можем, поскольку если и есть на свете более непроницаемый человек, чем Охотник, так это Капитан, и если Охотника по крайней мере в определенные моменты еще можно спросить, что у него на уме, то по отношению к Капитану подобные расспросы просто немыслимы. В последние дни Охотник стал выпивать вместе с нами после ужина. Это ново для него. Он всегда не любил пить. Он говорит, что презирает ту фигню, которую мы называем пивом, вином и бренди. На то есть свои основания, поскольку мы делаем пиво из скудных зерен травы, растущей у реки, а наше водянистое вино и грубое бренди — из горьких серых плодов другой травы, и это воистину жалкие изделия для того, кто помнит пенящееся пиво столицы и сладкие вина наших лучших винодельческих районов. Но все привезенные с собой припасы такого рода давно иссякли, и, конечно, подвоза из дома не было, а поскольку здешний безрадостный пейзаж заставляет искать утешения в выпивке, мы пьем то, что можем сделать. Но не Охотник, нет. Во всяком случае, до этой недели он не пил. А теперь пьет, хотя и без всякого удовольствия, судя по виду, но частенько протягивает стакан за добавкой. И наконец однажды вечером, когда он возвращался за добавкой чаще обычного, он нарушает свое длительное молчание.
— Они все ушли, — говорит он голосом, напоминающим звон треснувшего колокола.
— Кто они? — интересуется Интендант. — Скорпионы? Я видел троих не далее как вчера.
Интендант, как обычно, хорошо принял на грудь. Он раскраснелся, лицо с отвисшим подбородком расплылось в улыбке до ушей, как будто он отпустил остроумнейшую на свете шутку.
— Враги, — отвечает Охотник. — Тот, которого мы убили, — он был последний. Не осталось никого. Знаете, какую пустоту я ощущаю, когда поднимаюсь на башни, чтобы слушать, и не слышу ничего? Как будто я сам сделался пустым изнутри. Можете вы понять, что это за чувство? Можете? Да конечно, нет. Что вы об этом вообще можете знать? — Он с мукой смотрит на нас. — Тишина-тишина…
Похоже, никто из нас не знает, что на это можно ответить, и потому мы предпочитаем промолчать. А Охотник наливает себе еще бренди, не скупясь. Это внушает тревогу. Видеть, как Охотник столько пьет — это все равно что видеть здесь проливной дождь. Сапер — вероятно, самый спокойный и благоразумный из нас — говорит:
— Слушай, приятель, не мог бы ты немного потерпеть? Я понимаю, что ты хочешь заниматься своим делом. Но они еще придут. Рано или поздно, но придут другие, а после них еще. Две недели, три, шесть — кто знает? Но они придут. Тебе уже случалось ждать по столько.
— Нет. Это другое, — угрюмо отзывается Охотник. Но тебе-то откуда знать?
— Успокойся, — произносит Сапер, положив сильную руку на хрупкое запястье Охотника. — Успокойся, приятель. В каком смысле это другое?
Охотник осторожно, явно прилагая значительные усилия, чтобы держать себя в руках, отвечает:
— Все прочие разы, когда между вторжениями проходило по несколько недель, я всегда ощущал негромкое внутреннее гудение, своего рода помехи на границе подсознания, едва ощутимое ментальное давление, которое говорило мне, что по крайней мере несколько врагов где-то есть — в сотне миль отсюда, в пяти сотнях, в тысяче. Это было просто тихое гудение. Оно не давало мне направленности. Но оно было, и рано или поздно сигнал становился сильнее, и потом я осознавал, что пара врагов подбирается поближе к нам, а потом появлялась направленность и я мог привести нас к ним, и мы выходили и убивали их. Так оно было много лет, с тех самых пор, как прекратились настоящие битвы. Но теперь я не слышу ничего. Вообще ничего. У меня в голове абсолютно тихо. А это означает, что либо я полностью утратил свои способности, либо на тысячу миль вокруг, если не больше, не осталось ни одного врага.
— И как по-твоему, что же случилось на самом деле?
Охотник обводит нас измученным взглядом.
— Врагов больше нет. Это значит, что нам не имеет смысла здесь оставаться. Нам следовало бы собрать вещи, отправиться домой, устроить какую-то новую жизнь в империи. Но при этом нам надо остаться, на тот случай, если они придут. Я должен остаться, потому что это — единственная работа, которую я умею делать. Какую новую жизнь я мог бы начать, вернувшись? У меня никогда не было жизни. Моя жизнь здесь. Потому мне надо выбирать, то ли оставаться здесь без всякой цели, выполнять обязанности, которые больше не имеет смысла выполнять, то ли вернуться домой, которого не существует. Понимаете, в какой переплет