Воины

изменив черты своего лица и обесцветив волосы. Поганое семя по-прежнему щебечет у него в голове. Каждые несколько минут оно напоминает ему, чтобы он остерегался самого себя, не подходил близко к себе самому, потому что он крайне опасен!

— Мы об этом ничего не знали, — Сарториус озабоченно озирается по сторонам, чтобы убедиться, что они одни, как будто Кайн не убедился в этом заранее, намного лучше, быстрее и тщательнее него, задолго до того, как оба местных пришли на встречу. — Ну что я могу сказать? Мы понятия не имели о существовании этого шифрующего поля. Разумеется, если бы мы о нем слышали, мы бы дали вам знать…
— Мне нужен врач. Человек, которому вы могли бы доверить свою жизнь — потому что я собираюсь доверить ему свою.
— Христианин-людоед, — произносит Карл с ужасом и восхищением. — Они прозвали вас «Христианин-людоед»!
— Чушь собачья.
Он не стыдится этого эпизода — он творил волю Господню, — но ему неприятно вспоминать о нем.
— Или Ангел Смерти, этого прозвища они тоже не забыли. Но, как бы то ни было, в прессе только и разговоров, что про вас.

Врач — тоже женщина, лет на десять старше детородного возраста. Она живет в маленьком домике на краю запущенного парка, который выглядит как бывшая территория фабрики, которую взялись благоустраивать, да забросили на полпути. Их стук разбудил ее. От нее пахнет алкоголем, руки у нее трясутся, но глаза у нее, хотя и чересчур красные, тем не менее умные и внимательные.
— Не докучайте мне своими рассказами, и я не буду докучать вам своими, — перебивает она, когда Карл пытается представиться и объяснить, кто они такие. Мгновением позже зрачки у нее расширяются. — Хотя погодите, я знаю, кто вы такой! Вы — тот самый Ангел, про которого нынче столько разговоров.
— Некоторые еще зовут его Христианин-людоед! — подсказывает юный Карл.
— Вы верующая? — спрашивает у нее Кайн.
— Я слишком дурной человек, чтобы не быть верующей. Кто бы еще мог простить меня, кроме Иисуса?
Она укладывает его на простыню, расстеленную на кухонном с голе. Он отмахивается и от маски с анестетиком, и от бутылки со спиртным.
— Это все подействует на меня, только если я сам того захочу, а сейчас не могу допустить, чтобы они на меня подействовали. Мне нужно оставаться начеку. А теперь, пожалуйста, вырежьте эту безбожную гадость у меня из головы. У вас есть Дух, который вы могли бы поставить вместо нее?
— Простите?
Она выпрямляется. Скальпель у нее уже в крови от первого разреза, на который он изо всех сил старается не обращать внимания.
— Ну, как это у вас тут называется? Наша разновидность семени, семя Завета. Чтобы я снова мог слышать голос Духа…
Архимедианское семя, словно протестуя против грядущего исторжения, внезапно наполняет его голову треском помех.
«Дурной знак!» — думает Кайн. Должно быть, он перенапрягся. Когда он покончит с семенем, надо будет отдохнуть несколько дней, прежде чем он решит, что делать дальше.
— Извините, я не расслышал, — говорит он доктору. — Так что вы сказали?
Она пожимает плечами.
— Я говорю, надо посмотреть, может, что и отыщется. Один из ваших умер на этом столе несколько лет назад, как я ни старалась его спасти. Кажется, я сохранила его коммуникационное семя…
Она небрежно машет рукой, как будто такие вещи происходят — или не происходят — ежедневно.
— Кто его знает? Надо будет посмотреть…
Он не позволяет себе предаваться преждевременным надеждам. Даже если у нее есть это семя, каковы шансы, что оно заработает или что оно заработает здесь, на Архимеде? На всех остальных планетах — скажем, на Арджуне, — стоят усилители, позволяющие Слову Божию свободно конкурировать с ложью безбожников…
Треск помех у него в голове внезапно сменяется ровным, рассудительным голосом:
«Сам Аристотель некогда сказал: «Человек создает богов по своему образу и подобию, не только в отношении внешнего облика, но также и в отношении образа мыслей…»
Кайн заставляет себя открыть глаза. Комната выглядит размытой, доктор — смутный темный силуэт, склонившийся над ним. В затылке у него ковыряются чем-то острым.
— Ага, вот оно, — говорит она. — Когда я буду его вынимать, будет немножко больно. Как вас зовут? Как ваше настоящее имя?
— Плач.
— А-а.
Доктор не улыбается — по крайней мере, ему так кажется: он с трудом различает ее черты, — но в ее голосе слышится улыбка.
— «Горько плачет он ночью, и слёзы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему». Это про Иерусалим, — добавляет она. — Тот, изначальный.
«Плач Иеремии», — тихо добавляет он. Боль такая невыносимая, что он с трудом