Что делать, когда вокруг тебя гибнет мир? Возвращаться домой. Так решил заброшенный судьбой в тропики Андрей Круз. Солдат удачи, он много лет скитался по планете, продавая свое умение стрелять и выживать. Человечество убило само себя. Долго считавшийся совершенно безвредным, доступный всем «наркотик счастья» вдруг превратился в смертельную заразу.
Авторы: Могилевцев Дмитрий
титан.
Но существа, не обращая внимания на удары и насмешки, упорно ползли вперед. Двуногие, переставляющие лыжи, и четвероногие, плетущиеся следом. Ветер в очередной раз украл снег из-под ног — и первый из двуногих, глядя в белесые сумерки, показал вниз, в распадок между отрогами. Там среди глади темнело угловатое, коренастое, вцепившееся в землю. А рядом — легкие высокие тени, будто одетые снегом елки.
К первому двуногому подобрались еще двое. Он указал — туда, туда. Белые тени заскользили вниз. За ними, ступая по лыжне, мелькнули четвероногие.
В избе все были нагими — от мала до велика. А запах — будто в ноздри сверло. От Круза шарахнулась толстенькая бабенка, белобрысая сверху и рыженькая внизу. Мужчины, сидящие у чадного жирового светильника, повскакивали. Остался сидеть один — дряхлый, со слившейся, осклизлой бороденкой, с белесой редкой шерстью на груди, с узловатыми коленями и расплывшимся лиловым черепом в обнимку со змеей на плече.
— Всем сесть! — скомандовал Круз. — Я не собираюсь никого убивать.
Пюхти, зашедший следом, перевел. Женщины притихли. Мужчины замерли. Никто не глянул вбок — туда, где, обернутые в промасленные шкуры, стояли рядком у стены карабины и «Калашниковы». Во всех глазах виделся один непомерный расплесканный ужас.
И тогда поднялся старик — медленно, дрожа. Крузу показалось — слышен скрип суставов.
— Ты… ты как сюда попал? Ты же свою грязь приволок сюда, падло! — выговорил хрипло. — Зима сожрет тебя, тебя и твою погань! Вон!
— Ты и есть знаменитый шаман Буй? — спросил Круз, усмехнувшись. — Зима — она у нас в подружках. Это вас она жрет. А мы от нее сильнее.
Пюхти, спохватившись, начал было переводить, но умолк на третьем слове.
— Ты че, понты кидать приперся? Или за бабами?
— Если меня не обманули, ты хвастал, что грязным тебя нипочем не тронуть? Что грязь тебя не найдет и не войдет к тебе? Ты был прав, старик, — мы чисты. Грязь не коснулась нас. Мы прошли через нее, и она не пристала к нам. А твой народ чист только потому, что вы боитесь и подойти к ней.
Старик молчал, глядя исподлобья.
— Интересно, ты сам додумался до «чистоты» или тебе подсказали? — Круз усмехнулся. — Впрочем, неважно. За то, что ты сделал с нашими друзьями, я б набил тебе углей в брюхо. Но я сделаю хуже. Я заберу из этого чума всех, кого коснулось мое дыхание. И уйду. А тебя оставлю — чтобы ты сам объяснил своему народу, кто мы такие.
— Сука! — прошипел старик.
— Сука? Ты сейчас сам скажешь своим, чтобы они одевались. По одному, строго по одному. А то трупы будут. И пусть выходят.
— На понт берешь, падло? — прохрипел старик. — Я сукой никогда не был и не буду. Они все мне — дети. Они…
— Прежде чем сделать что-нибудь храброе, хорошо подумай. Мои люди и волки сейчас у каждого чума. Все твое племя умрет здесь.
— Да, — сказал старик — и медленно, сгорбившись, пошел к Крузу.
Всхлипнул ребенок. Кто-то выдохнул удивленно.
— Стой, — предупредил Круз.
Старик стал — и вдруг ударил рукой по жировой лампе, подвешенной на проволоке к потолку. Круз отшатнулся, зашипел — горячий жир попал налицо. И тут, как по команде, вскочили все.
А от двери ударили в два ствола.
— Стой! — заорал Круз. — Не стрелять! Не стрелять! Ты чего, они ж твоя кровь?!
— Они б нас завалили, — сказал Пюхти виновато, опуская автомат.
— Не стрелять! — заорал Круз, выскакивая.
В вое ветра хлопок от гранаты почти не слышен. Только дергается нелепая, хворостом обложенная связка жердей и шкур, укрывающая людей от бурана, а тот подхватывает мгновенно, раздергивает, хлещет по голым, окровавленным людям ледяной крупой. Криков не слышно, нагая женщина разевает рот над крошечным, облепленным снегом тельцем. Ветер треплет волосы, застит глаза.
— Стой! — закричал Круз.
Выхватил ракетницу, пальнул.
Крикнул Последышу: «Собирай всех, уходим!»
Когда поднялись на гребень отрога, буран утих. Словно выключили его внезапно — и снег, несшийся, хлеставший по лицам, полетел вниз медленно и лениво. Улегся.
Круз обернулся. Заимка еще догорала. В сером сумраке полярной ночи пламя казалось стаей округлых, игривых зверьков, то прячущихся в норы, то выскакивающих. А тела, лежащие вокруг, серый сумрак спрятал, растворил. Нет их и не было, и кровь спрятал снег.
— Зря не добили, батя, зря, — пробурчал Захар. — Я б это семя иродово под корень. Они ж стойбище Пюхтино под корень вырезали, никого не пощадили.
