Что делать, когда вокруг тебя гибнет мир? Возвращаться домой. Так решил заброшенный судьбой в тропики Андрей Круз. Солдат удачи, он много лет скитался по планете, продавая свое умение стрелять и выживать. Человечество убило само себя. Долго считавшийся совершенно безвредным, доступный всем «наркотик счастья» вдруг превратился в смертельную заразу.
Авторы: Могилевцев Дмитрий
ей? Единственная настоящая битва этой войны произошла, когда женсовет собрался снова — уже под начальством Аделины. По закону только совет мог лишить места в совете. А для этого нужно было большинство.
Круз увидел лишь финал этой битвы. До того сидел, попивая чай, слушал выкрики и взвизги из-за двери. Степан, составивший Крузу компанию, ежился, слушая, и втягивал голову в плечи — ни дать ни взять нашкодивший первоклашка в учительской. Чаевничать пришлось с девяти утра до трех пополудни, но Круз вовсе ожиданием не утомлялся. Отдыхал по-настоящему, как после долгого перехода по жаре, когда устраиваешься в теньке, вытягиваешь ноги и ни о чем не думаешь, лишь наслаждаешься текучим покоем, вязким и сонным. Близ двух часов молодка принесла блины со сметаною, и Круз едва успел размяться первой дюжиной, как дверь распахнулась и пунцовая Аделина, утирая слюну с подбородка, выговорила:
— Ну вот, Андрей Петрович. Твое время.
Круз позвал Последыша. Зашли. Комната совета выглядела кухней после семейных проблем: осколки тарелок, стаканы на полу, лужи, драные салфетки, крошки и растерзанная герань, повисшая на шкафной дверце. Обсыпанная землей, растрепанная, мокрая, в разодранной кофте, средь чайных луж на полу сидела Степанида и держалась рукой за нос.
— Уведите ее! — приказала Аделина хрипло. — В нужник сперва, пусть умоется. Потом — в вагон.
— Тебе это так не пройдет, курва брюхатая! — взвизгнула Степанида, вскакивая.
— Тише! — приказал Круз.
— А ты, подпиздь старая, молчал бы! Бреши, когда скажут, а когда…
Аделина коротко и сильно пляснула ее по лицу ладонью. Брызнуло красным.
Степанида отшатнулась. Из носу двумя струйками побежала юшка.
— Молчи! Молчи, пустая манда! Долго ты нас за нос водила, врала, стравливала, чужих напускала! Тебя бы на линию, да никто уже на такую не польстится! Гнилой порожняк, гнилой сверху донизу! И до последнего вертелась, гадина, до последнего! Все, приехали! Слушайте!
Из Аделиного голоса вдруг исчезли сварливые бабьи нотки, и прозвучал он холодно, четко, колюче и страшно, как битое каленое стекло:
— За обман совета, за вред, ведущий к погибели, за то, что науськала чужих на своих, предавала и хотела смерти, — ты, старица Степанида, изгоняешься из совета и передаешься под мой надзор. Это объявляю я, Аделина, в силе и чадородии, в правде и воле всего совета. Уведите ее!
Степанида тряслась, разевая рот, подняла руку, провела растопыренными пальцами — будто отстраняла наваливающееся, ватное. Круз тронул ее. Затем, ухватив за плечи, вздернул на ноги и повел прочь. Кто-то хрипло захохотал вслед.
В переднем зале, где Круз пил чай и кушал блины, Степаниду уже ждали трое девиц — коренастых, упитанных и недобрых. Накинули дерюжный балахон с капюшоном, взяли под руки. Повели. Посреди зала за столом сидел Степан, и обрывок осметаненного блина свисал у него с нижней губы.
Вечером Аделина расплакалась. Разделась, чтобы укладываться, поскреблась в складках, влезла в огромную ночнушку и сказала Крузу:
— Андрей Петрович, можно я пореву?
— Реви, — согласился Круз, и тогда Аделина всхлипнув пару раз, залилась в два ручья, трясясь, вскрикивая. Уткнулась в Крузово плечо, обняла.
— Хороший ты, Андрей Петрович. Крепкий. — Сопнула, вытерла под носом. — С тобой реветь не стыдно. А то одной… паскудно одной. Злое дело сегодня сделалось. Нужное, но злое. Я Степаниду узнала, когда я еще во-от такая была, с пуговицу. Когда суматоха была и валилось все. Она меня молоком поила. Сухарь размочит в молоке и кормит меня. Моя мамка заболела, так Степанидина бабка меня взяла к себе. Она… — Аделина всхлипнула снова, замолчала, уткнувшись в плечо.
— Ну, ну, — прошептал Круз, гладя спину — широкую, мягкую.
— Это ж Степанидина бабка все и начала. Весь порядок наш. Тогда как было, до хвори — нищие жили, денег не было, мужики все пьют поголовно. А Степанидина бабка была — кремень. Степанида Большая. И ростом, и плечами — валун. Начальница она была в Котласе, вроде губернаторши. Быстро в руки взяла, чего еще оставалось. А у нас не так много и заболело, если с другими сравнивать. Но голод начался, стрельба. Она справилась. Из-за нее мы живы. Восемь лет тому померла. Хоть свой закон блюла, ушла из совета, когда крови бабьей лишилась, все ее слово слушали.
Сопнула еще раз и сказала:
— Все, отплакалась, хватит. Спасибо, Андрей Петрович. Крепкий ты мой, сильный. Тебе хозяить теперь.
— Это как и зачем? — удивился Круз. — У вас тут отлично все установилось. Если б мужчины переворот
