Волкогуб и омела

на какие-то звуковые ее сигналы, — ответила Мона. — Такое бывает при тесных отношениях.
Он взял ее руку в лапы и прижал к груди.
— Значит, это и есть твоя большая тайна, — сказала она, выходя вместе с ним из подсобки. — Все те ночи, которые ты проводил без меня, были ночами полнолуния. Ни разу не заметила.
— Не видел, как можно было бы это тебе сказать.
— Учитывая все обстоятельства, это вполне можно понять. Ты меня прости, что я сама столько времени не понимала.
— Сейчас Рождество. Мне кажется, вполне время для прощений. Причем обоюдных.
— О’кей.
— Собачки, игра закончена! — крикнул он.
Они подошли к нему, он присел, наклонился к ним.
— Спасибо, — сказал он. — Всем вам спасибо.
Хвосты застучали по полу.
— По клеткам! — распорядился он, и они разошлись по своим подстилкам. Он нажал кнопку, клетки закрылись.
— Что будешь делать с этими людьми? — спросила она, потрепывая Ники по шее.
— То, что осталось, сложу в их фургон и загоню его в затопленный карьер. Думаю, он там утонет.
— А отпечатки пальцев не останутся?
Он показал ей лапы:
— Нет у меня сейчас отпечатков, — сказал он. — А найдут шерсть — подумают, что это просто волк.
— Мне прибрать тут, пока тебя не будет?
— Нет, завтра сам.
— Ничего себе способ встретить Рождество.
— Могло быть намного хуже, — сказал он. — Ты разведи во дворе огонь.
— Огонь?
— Маршмеллоу жарить.

— Здрасьте, мистер Лерман! — сказал Берт, когда Сэм вошел в магазин. — Как Рождество встретили? Приехали ваши родные?
— Приехали, Берт. Все прошло самым лучшим образом.
— А вашим собакам понравилась рождественская баранина?
— Понравилась. Они бы сказали тебе спасибо, если бы умели. Я верно сказал, Берт, ничего нет для собаки лучше сырого мяса.

Обхватив себя руками и дрожа от холода, Дэвид свернулся в клубок под нависшими сучьями сосны. Освещенный луной сугроб сверкал серебром прямо рядом с его убежищем. И снег продолжал идти, а Дэвид был голый. Достаточно было бы просто расслабиться, и холодно бы не было, но он боялся. Все больше и больше боялся каждый раз, когда это случалось.
Он не знал, где он, но это уже не так его волновало. И то, что его не волнуют такие вещи — вот это его уже волновало. Не знать, не помнить — это стало нормой. Он не знал, где он, но точно знал, как сюда попал. Все труднее было вырываться из этого пространства, не давать себе туда попадать. Он терял сам себя.
Он знал, что случилось: снова им овладел огонь, кровь всколыхнулась и переменила его. Его суть неумолимо захватывало иное тело, мех и зубы, когти и жилы. Тело охотника, волка. Перемену он остановить не мог. Он только мог бежать, спотыкаясь и оступаясь, куда-нибудь в глушь, где никто его не увидит, где он сам никого не тронет. И лучше бы остаться здесь, потому что все труднее было сопротивляться этой тяге. Проще признать, что именно здесь его место — теперь.
В прошлом году пало на него это проклятие, а потом в какой-то момент переменилось его представление о себе. Он не был больше человеком, превращавшимся в волка. Он стал волком, заключенным в тюрьму человеческой кожи. И этот волк хотел сбежать навсегда. Быть может, легче было бы, если бы он не возвращался в человеческий вид. Но это происходило.
Он снова задремал и проснулся от яркого солнца, сверкающего на снегу, почти ослепительного. Обещался