Волкогуб и омела

где это было.
— Что ты помнишь?
— Почти ничего.
Голос был тихий, полный страдания.
Она это могла понять: умение помнить требовало тренировки, контроля. И даже тогда воспоминания получались нечеткие, нечеловеческие, принесенные волчьими органами чувств. А у него вообще никакого контроля не было.
— Ты охотился? — спросила она, надеясь на какую-то искорку памяти. — Ты убивал?
— Конечно! Потому что для того мы и вервольфы.
Он попытался высвободиться, отодвинуться от нее. Она приподняла губу, рыча, и он застыл.
— Думай! Думай, тебе говорю! Что это было? Кого ты убивал? Большая была добыча? Маленькая? С мехом или без?
Он зарычал, оскалив зубы, от него волной поплыл запах зверя.
Она слишком сильно на него нажала и чуть не струсила сейчас, чуть не сдала назад. Агрессивность его была почти осязаема, и это ее испугало. Но Китти не отступила. Быть альфой — это было совершенно новое ощущение.
— Значит, ты мог убить человека, — сказала она.
Он отодвинулся, закрыл лицо руками, и она едва расслышала его шепот:
— Нет. Нет, это невозможно. Этого просто не может быть!
Он не знал — честно, искренне не знал. И что же ей теперь с этим делать?
Она попыталась снова, на этот раз спокойнее. Собрав все свое искусство консультанта, приобретенное за последний год.
— Попытайся подумать. Помнишь какие-нибудь картинки? Запахи, эмоции. Любую зацепку. Любую.
Он уверенно покачал головой.
— Не знаю, как это у тебя, а я ничего не помню. И ничего не знаю!
— Ничего?
— Пустота. Но ты — как ты помнишь? Не можешь ты помнить.
— Картинки, — сказала она. — Запах деревьев. Ночной воздух. Следы. Добыча. — Долгая пауза. Память заработала, вдруг, на миг — наплыв эмоций, привкус железа, эйфория победы. Да, она помнила. — Кровь. Ну-ка, что вспоминается?
Он сдавил виски основаниями ладоней, упал на колени. Заскрипел стиснутыми зубами, застонал в душевной муке. Все мышцы у него напряглись, выступили жилы на руках и на шее. Его затрясло.
Она встревожилась. Он был один, собой не владел, и на краю. Она присела рядом и тронула его затылок — просто прикосновение, целомудренное, утешительное.
— Держись, — сказала она. — Владей собой. Дыши медленнее. Вдох… выдох.
Она говорила тихо, спокойно, пока наконец он не стал дышать в ритме ее речи. И успокоился, очень медленно, разжались кулаки. Опустились руки. Лицо из сведенного судорогой стало просто печальным.
Она погладила его по волосам, оставила руку у него на плече.
— Какое-то самообладание можно сохранить. И помнить тоже можно.
— У меня была когда-то жизнь, — сказал он. — Я хочу эту жизнь вернуть.
Она не знала, что сказать. Конечно, хочет эту жизнь вернуть. Как было бы легко, если бы все можно было сделать как было — она об этом думала почти каждый день. Но если ты хочешь вернуть свою жизнь, придется тебе за это драться. Каждый день драться за власть над собой. И над ней.
— Что мне делать? — спросил он дрожащим голосом, почти всхлипывая.
— Ничего, — ответила она. — Ждем.
Если он ничего не сделал, то ничего и не будет. Полицию на него ничто не наведет. Но она даже не хотела думать, что будет, если он что-то сделал и полиция его найдет.
Когда Китти вышла, он еще некоторое время приходил в себя. Не то чтобы эта секунда наедине с собой могла бы помочь. Он был как изломанный, чувствовал себя так, будто его разбросали по сторонам.
Он совсем ее не понимал. Она такая же, как и он. Совсем такая же — чудовище, оборотень, вервольф. И при этом — совершенно иная. Настолько… уместная. И он не мог понять, как она это делает. Как она может быть такой спокойной.
Если он не может вспомнить, что случилось, может быть, сможет как-то по-другому это узнать. Нельзя ждать, пока копы его сгребут за шиворот и потащат. Хотя вряд ли это у них получится. Он знал, что будет, когда он учует опасность: тут же он перекинется и удерет.
Он вышел в коридорчик, отделяющий туалеты от ресторана. Китти вернулась за стол. Официантка налила ей кофе, и она стала его пить. Сгорбившись над столом, она оглядывалась беспокойно. Он видел в ней волка, видел, как внимательные карие глаза реагируют на каждое движение — бдительные, настороженные. Отчасти он ее боялся, боялся этой силы и уверенности. Она его за долю секунды построила.
Она верит, что он убийца, и он не может это отрицать. Не может ей сказать, что она ошибается. И не может быть уверен, что она не вызовет полицию, они с ней всего только час как знакомы. Может быть, она такое же чудовище, как и он, но она похожа на женщину, которая может стукнуть в полицию. Законопослушный вервольф. Невозможно себе представить.