Неожиданно круто меняется жизнь частного детектива Алексея Сергеева по кличке «Серый». Взрыв в гостиничном номере, бешеная езда по ночным горам и наконец, предложение «князя» – воровского авторитета – стать его личным телохранителем.Отказаться нельзя – ведь у противника «князя» есть личные «крутые» претензии и к самому Серому.
Авторы: Гусев Валерий Борисович
будет. Наверняка ведь с моря пойдут.
– Давай, да? – сказал Анчар с нетерпением ребенка: очень хочется поскорей посмотреть, как забегает новая игрушка.
Я лег за пулемет на бурку (ну вся красно-белая атрибутика налицо), Анчар примостился рядом, вторым номером.
Круг (тоже красно-белый – за большевиков или за коммунистов?) лениво покачивался на волне. Я поймал его в прицел, нажал гашетку.
«Максим» задрожал в моих руках, вокруг мишени вскипела вода, полетело крошево пробки.
– Вах! Какой молодец! – Анчар щелкнул пальцами. – Теперь я. Тоже молодец буду, да?
Он чуть опустил ствол вниз, ударил длинной очередью. К размочаленному кругу побежала строчка фонтанчиков, настигла его, разломила надвое.
Анчар повернул ко мне счастливое лицо с блестящими зубами.
– Какой хороший Максимов. За него надо поднять самый большой фужор.
– Эй, командир, – раздался крик из монастыря, – перебрал, что ли?
А я про него забыл совсем. Вышел из сакли.
– Радиограмма тебе: «Консультации задерживаются. Решения еще нет. Необходима встреча. Сообщу. Логинов». Что отвечать?
– Ответ: «Пошел ты на…!» – от души проорал я. – Впрочем, стой, погорячился. Давай так: «Жду сообщения. Алекс».
– Добро! – И мой штатный радист укрылся в своей радиорубке.
Мы закатили пулемет в саклю, оставили дверь открытой, чтобы вытянуло пороховую гарь, и спустились в дом.
Там мы подняли «фужор» за «Максимова», потом за его «ленточки», помянули раздолбанный круг, пожелали Женьке мягкой посадки, Светке – теплой воды, Сереге – горячих объятий…
– А патроны? – вспомнил Анчар, покачиваясь на стуле. – Сколько их?
– За каждый в отдельности, что ли, будем пить? – обрадовался я.
Анчар задумался.
– Нет, нельзя. Вина не хватит.
И мы выпили разом за всю коробку.
Потом «посошок», потом «стремянную».
Потом я нетвердо пошел в кладовку. И забыл – зачем? Присел там на обломки серфера, погрустил немного, вспомнил – за раскладушкой.
Не стану я сегодня ложиться в свою постель, которая вся еще дышала Женькиным теплом.
Я вытащил раскладушку на террасу (с трудом, признаюсь) и застелил ее (тоже с проблемами). Анчар посидел рядом на ступеньках, с трубкой, думал. Наверное, вспоминал – за что еще мы забыли выпить. Хорошо, что не вспомнил. Право, хорошо.
– Спи, – сказал он. – Пусть тебе Женечка приснится.
Ага, согласился я молча, проваливаясь во тьму сна, – в крабовых бусах и в твоей кепке. И больше ни в чем…
Утром, «на свежую голову», я вытряхнул из амфоры кассету и прокрутил ее.
После оркестрового вступления в виде классической музыки (а то я знаю – какой?) – монотонный, бесцветный голос Мещерского, диктующего «завещание»: «Лист номер один. Полтора интервала. Три удара между колонками. Левое поле – четыре сантиметра. Колонка из восьми строк. Верхний ряд, слева направо – сорок четыре, двенадцать один…» и так далее.
Я терпеливо прослушал все десять листов этого бреда, стараясь понять, зачем это сделал Мещерский. Ясно же – не для себя. И почему нужна такая точность в размещении цифр на листе (кстати, он даже размер листа указал)?
На первый вопрос туманный ответ мне дала заключительная банальнейшая, но, видимо, выстраданная фраза: «Приходит время отвечать за ошибки и зло; единственный ответ – изменить то, что еще возможно исправить» – во загнул, почище Серого! Сразу видно: в твердом уме и светлой памяти. Стало быть, разбрасывал камни – теперь собирать спохватился.
Второй вопрос я Володе задам. Если, конечно, он не успеет выхватить пистолет и решить одним выстрелом все проблемы Серого.
Я вынул кассету, прошел в гостиную и воспользовался хозяйским музцентром «Сони» в личных целях – переписал для себя одну страницу мещерских надиктовок.
И наконец-то подумал о себе. С горечью и сожалением. Даже с сочувствием.
Теперь, когда я дал недвусмысленно понять, что шифровка практически в моих руках и что я не могу не догадываться о ее содержании; когда потребовал соблюдения правил игры: ты – мне, я – тебе; когда вывел из игры Мещерского и сделал «шах» его фигурой, – я загнал себя в угол, сосредоточил на своей персоне направление главного удара.
И пусть это случилось по моей же воле – никто теперь, стало быть, не даст за мое здоровье и дохлого сухого краба…
Вечером я получил «радиограмму»: «Встреча завтра. В то же время, в том же месте. Логинов».
Немного стало холодно. Не в доме, а в душе. Потому что это могло означать многое. Они могли взять Мещерского, они могли решить попросту вздернуть меня на дыбу, распотрошить и вырвать из моего бедного сердца роковую тайну, они могли… Впрочем, вариантов хватает.
