Волшебный дом

глаза, чтобы еще немного поспать, и следующее, что почувствовал, — это вес перелезающей через меня Мидж.
— Не притворяйся таким злюкой, — сказала она, больно сжав мой высунутый из-под одеяла нос. — Ведь под этой грубой, бесчувственной внешностью кроется сердце из чистого… — еще один щипок — золота.
Я перекатился на спину, и она оседлала меня, ее глаза горели нескрываемым наслаждением. Было трудно устоять против розовых кончиков двух маленьких, но прекрасных грудей, парящих всего в нескольких дюймах от моих губ.
— Ты нарушаешь мою жизнь на природе, — сказал я.
Она наклонила голову поцеловать меня, ее язык раздвинул мои губы, и ее рот был влажен и сладок. Мои руки отбросили одеяло и потянулись к ее бедрам.
Но чертовка только играла со мной.
— У нас куча дел, — шепнула она мне в ухо, не забыв увлажнить мочку своим шаловливым языком, только чтобы не дать моим чувствам ни на йоту улечься. — Я сейчас спущусь и приготовлю завтрак, а ты побрейся и вообще приведи себя в цивилизованный вид.
— Ты что, слишком рано, — шепнул я в ответ, не желая, чтобы такое услышали птицы. — Да и все равно у нас есть еще месяц, чтобы все привести в порядок. Это наше первое утро, и его нужно отпраздновать. — Теперь уже мой язык убеждал ее.
Ложная застенчивость не в натуре Мидж: что ей нравится, то она и обнимает. Она обняла меня.
Я пустил ее к себе под одеяло, и ее тело, прохладное от раннего утреннего воздуха, восхитительно прижалось ко мне. Теперь мы с Мидж состыковались в полном смысле этого слова — наши тела, а не только души, словно были созданы друг для друга (я говорю буквально) — и наша любовь всегда была выше небес, но взаимный экстаз, пережитый в то утро в нашем новом доме, превзошел все испытанное раньше. Не спрашивайте меня почему, просто назовем это волшебством. Да, просто назовем это Волшебством.

Позже, надев старый свитер, потертые джинсы и кеды (моя обычная рабочая одежда), я спустился к Мидж и увидел, что она в своей ночной рубашке сидит на корточках на крылечке и кормит толпу пернатых. Птицы — крапивники, голубые и большие синицы, трясогузки и зяблики, казавшиеся в самом деле многонациональной толпой, — не выказывали никакой осторожности, некоторые буквально клевали с рук, а другие приблизились на расстояние вытянутой руки. Я заметил, что их дерзость не зависит от размеров.
Мидж ободряла их, что-то говоря, и я усмехнулся, когда крапивница села ей на запястье и клюнула в ладонь своим маленьким заостренным клювом. Я подождал, пока не был раскрошен последний кусок хлеба и птицы не склевали его, после чего спустился по лестнице в кухню. Из открытой входной двери сюда лилась бодрящая свежесть, но не было знобко от холода.
— Эй, что это? — Я указал на стол, где к завтраку стояла бутылка шампанского и стеклянный кувшин с апельсиновым соком.
Мидж оглянулась через плечо и улыбнулась мне:
— Следующая часть нашего праздника. Вчера я тайком привезла бутылку в чемодане.
Она встала и стряхнула с рук крошки. Птицы снаружи продолжали галдеть, возможно требуя десерта. Я подошел к Мидж и обнял ее так крепко, что она задохнулась.
— И ты в придачу, — сипло проговорил я.
— Твой завтрак съели птицы, — ответила она.
Мои объятия несколько ослабли.
— Скажи, что это не так.
Но она серьезно кивнула, продолжая улыбаться.
— Я собиралась дать тебе шипучку и тосты, но все, что осталось от вчерашнего хлеба, пошло нашим пернатым друзьям. Их было так много, что теперь ничего не осталось. Мне очень жаль.
— Тебе жаль!
— Обещаю, я отправлюсь в магазин, как только он откроется.
— И в буфете в самом деле ничего нет?
— Осталось немного черствого кекса…
— Чудесно, — проговорил я ровным голосом, но это была поза, и Мидж поняла это.
Привстав на цыпочки, она поцеловала меня.
— Открой шампанское, а я достану кекс.
— Ты уверена, что твои друзья не хотят шампанского? Может быть, они бы искупались в нем.
Меня снова ущипнули за нос, и Мидж поспешила в соседнюю комнату, где предположительно плесневел кекс.
Завтрак оказался великолепным. Даже Мидж, которая никогда не прикасается к вину, выпила немного шампанского с апельсиновым соком, и, произнося тосты за здоровье друг друга, а также за счастье и успехи в личной жизни, мы между делом сжевали кекс (который, кстати, оказался не так плох). Третий или четвертый тост был за Грэмери, и мы с самым довольным видом чокнулись кружками — фужеры пока не распаковали. Те из птиц, что все еще подглядывали через открытую дверь, без сомнения заинтересовались, о чем это мы кудахчем.
После завтрака мы принялись за «дела». Мидж умылась