Ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни… Либо умереть, как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать.Молодость и ненависть против расчета, закон против совести, режущий глаза «свет цивилизации» против утренних туманов без запаха химии… Война на уничтожение.В этом мире редко доживают до тридцати.
Авторы: Верещагин Олег Николаевич
тело. Встал ровно, быстро, не качаясь. Поднял кулаки. Орел замер напротив. Хлюпнул смешно носом, сказал:
– Одно подловил я тебя. Цела рука-то. Дурака я ломал. Другой раз не поднимешься – слово вот.
– Ты, – ответил Олег, чувствуя, как впервые с начала боя загорается в нем опасная холодная злость, от которой мышцы начинают петь, а остатки тумана после удара улетучиваются из головы, – меня положи сначала. Баклан.
Злость была такой прозрачности и градуса, что у Олега изменился болевой порог – как, наверное, менялся он у древних воинов, которые, утыканные стрелами, крушили врагов до тех пор, пока не расправлялись с последним. Иначе не объяснить то хладнокровие, с которым Олег встретил кулак противника не блоком, а беспощадным, во всю силу, встречным ударом своего кулака – но левого. Кисть разворотила, вспорола ужасающая боль, на миг Олегу всерьез почудилось, что пальцы оторваны… и вместо того, чтобы заорать в голос и прижать руку к корпусу, Олег нанес сбереженной правой пушечный удар в корпус Орла.
Такой, что все тело у того затряслось, как желе – и горец мешком рухнул на утоптанную землю.
Только после этого Олег сунул руку под мышку и тихо – чтобы никто не услышал – завыл от нестерпимой боли.
Яр Туроверыч смотрел на него с края площадки. Смотрел, расширив яркие, как у внука, не старческие совсем глаза – удивленно, недоверчиво и восхищенно. Потом перевел взгляд на неподвижно лежащее в пыли тело.
Олег тоже посмотрел – и ужаснулся мысли, что убил парня. К нему бежали, что-то радостное выкрикивая, люди, мелькнуло лицо Бранки, восхищенное и ликующее, приоткрытый рот Йерикки – то ли от удивления, то ли тоже в крике… Но, не обращая ни на что внимания, Олег встал на колено возле лежащего и дотронулся до его шеи.
Орел открыл невидящие глаза. Поморгал. Выдохнул. Попробовал сесть. Олег подставил плечо, локтем отпихиваясь от Бранки, выкрикивавшей: «Руку, руку калечную дай, пособлю – йой, дурилище!» И помог горцу сесть потверже. Беспомощный вид противника убил всякое желание драться дальше.
– Хорош удар, – скривившись, сказал Орел. Попытался подняться, мотнул головой и сел опять. Потом, опираясь на руки подскочивших своих – парнишек помладше – все-таки встал на ноги. И побрел прочь – не оглядываясь, молча, загребая ногами пыль.
Олег тоже поднялся. Боль из руки уходила, ее словно всасывало и растворяло что-то влажное и холодное. Покосившись, мальчишка увидел, что Бранка осторожно и быстро заматывает руку мягким бинтом поверх той же мази, которой вчера лечила ему, Олегу, ухо. Лицо девчонки было отстраненным и нежным. Да, именно нежным, и Олег, со странным весельем подумав: «Вот влип!» – сказал, как ни в чем не бывало:
– Орешки-то я больше щелкать не смогу. Если только наганом колоть.
Бранка посмотрела сердито и посторонилась, давая дорогу Яру Туроверычу. Тот подошел вплотную, оценивающе глянул на Олега. Олег ответил ему внимательным – глаза в глаза – взглядом.
Странное выражение мелькнуло в глубине глаз старого Яра. Словно он хотел улыбнуться, но передумал. И только сказал:
– Хорош удар, – как его внук. А потом повернулся и зашагал прочь, к своим – широким шагом, прямой и спокойный.
Олег дернул плечами и стал проталкиваться из окружающей его толпы.
…Сидя на краю воза, одетый по-городскому парень с повязкой на глазах – широкой и темной – перебирал струны на инструменте, поразительно похожем на гитару, но с овальным корпусом. Вокруг стояли и сидели несколько десятков человек – и горцев, и лесовиков, и горожан. Олег остановился тоже. Огляделся – никого из своих не было видно, да он и не очень-то хотел их видеть. После выигранного поединка мальчишкой овладела тяжелая усталость, смешанная с легкой насмешкой в свой же адрес: герой, ж… с дурой! Зачем полез? Затем, что Бранка смотрела, вот зачем… Ремень с оружием и подсумками, автомат – все вдруг показалось очень тяжелым и каким-то бессмысленным, неуместным. Зачем ему это? И что это вообще такое? Закрыть сейчас глаза – и открыть их в своей комнате, и чтоб утро было, а не странный вечер под распухшей здешней луной и все четче вырисовывающимися звездами…
И под синим Невзглядом, который словно наблюдает за человеческой суетой снисходительно и насмешливо – мол, копошитесь, милые, пока я добрый. А надоедите – к ногтю.
Господи боже, да что он тут делает-то?! Кому он тут нужен?!
Струны отозвались печальным плачем на его мысли. И возник голос певца…
