Ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни… Либо умереть, как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать.Молодость и ненависть против расчета, закон против совести, режущий глаза «свет цивилизации» против утренних туманов без запаха химии… Война на уничтожение.В этом мире редко доживают до тридцати.
Авторы: Верещагин Олег Николаевич
на юге и даже меняют веру в наших богов на веру в бога Христа, которую привезли данваны и которая учит терпеть и молиться на своих мучителей… Тем, кто не противится им, данваны многое дают, но в обмен забирают душу, – Бранка посмотрела на Олега и призналась: – Я не знаю, как это может быть, но так говорят те, кто убегает к нам с юга. Данваны могут летать по воздуху. У них у всех – огненный бой, и они дают его своим выжлокам из Ханна Гаар и предателям с юга… Там мало осталось тех, кто сопротивляется. А мы немногочисленны, наши племена разбросаны по горам… Анласов данваны сживают со свету колдовством, говорят, те вовсе уходят со своих земель, потому что там испортились вода и воздух… Люди с вашей Земли пытались нам помочь, но я говорила уже, что не вышло…
Олег молчал. Вот чем занимался дед, офицер в отставке! И, значит, таких, как он, было немало. И, судя по всему, не только русские… Мальчик мысленно усмехнулся – все развивалось по канонам фантастического жанра. Но потом он вспомнил виселицы на насыпи. И свои ощущения, когда летучий корабль давяще и бесконечно плыл в небе.
Для других – фантастика. А для него – реальность.
Чтобы сбить мрачные мысли, он спросил:
– А ты что делала в лесах?
– Мы ездили менять хлеб у лесовиков, – ответила Бранка. – Два десятка человек. В горах хлеб плохо родится, но у нас есть соль и драгоценные камни, еще кое-что… Капитаны данванских крепостей мешают нам, а с тех пор, как они еще продвинулись на полночь, к горам, стало совсем трудно… Выжлоки из Ханна Гаар выследили нас и напали ночью два дня назад. Их было больше двух сотен, у каждого пятого – огненный бой. А у нас – только у четверых. Мы рассеялись по лесу. Я долго шла, пока не попалась в ловушку – в сеть. Ставили на косулю, ввалилась я… – Она скривилась, словно лимон укусила. И Олег, не удержавшись, спросил:
– Знаешь, что такое лимон, Бранк?
– Знаю, – не удивилась та, – плод такой мелкий, желтый с зеленцой… Чай с ним пить хорошо.
– И чай знаешь? – искренне поразился Олег. – А картошку?
– Слыхала, да не едала, – рассеянно сказала Бранка – она уже явно думала о чем-то другом, оглядываясь по сторонам. А Олег неожиданно весело подумал, что ему это нравится. В смысле, та-кой разговор. Никаких тебе: «Эвон, зри, Вольг, мизгирь потек!»
– и прочих бяше и понеже. Правда, с языком все-таки непонятно, ну да это успеется.
– Благо, напомнил про еду, – пробормотала Бранка, снова нагибаясь за «сидором». – Порыщем давай, что тут, в этой норе, из еды найдется.
– Здесь?! – Олег невольно передернулся. – Да ты что?! Это же. людоеды!
– А вот. – Бранка ловким пинком отбросила крышку ранее почти невидимого ларя в углу, устроенного так же, как тот, в который ее бросили. – Вот и картошка, и морква… А вот сухари. Иди, нагружай, а я крошно подержу.
– Вещмешок? – переспросил Олег, подходя. – Рюкзак, ранец?
– Крошно, – Бранка тряхнула мешком. – Вообще крошно из лыка плетут, да лыковыми одни старики пользуются, что говорят, как раньше все лучше было.
– У вас тоже? – удивился Олег, садясь на корточки и нагребая не очень крупную, но крепкую прошлогоднюю картошку. – Не такую музыку слушаете, и все заморочки у вас чумовые?
Он нарочно пустил в ход жаргон, которым обычно, чтобы не унижать себя, не пользовался. Смысл Бранка уловила и, ловко отправив в крошно мешок с чем-то угловатым – сухарями, наверное – сказала:
– Жил давно князь Вящеслав, при котором первые города выстроили. Может, тысяча лет тому прошла, может – больше… Прежде как умирать, велел Вящеслав вырезать по камню надпись плача своего по делам тем, которые не задались в его жизни. Камень Вящеславов до сих пор стоит – знаешь, что первым там написано?
– Догадываюсь. – Олега разобрал смех. – Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь прежних времен и не сумеют сохранить того, что мы им оставим.
– Ясно, – понимающе ответила Бранка, – как небо в хороший день. «Горе старости моей! Нет в молодых почтения и вежества. Я им говорил: „Иди!» – и шли в корчму. Им говорил: „Думай!» – и думали о серебре. Кому оставлю сделанное и кровью политое?» Это мой дед часто повторяет. А прадед мне было сказал тишком да со смехом, как в прошлое время он деда-то лозой сек и говорил: «Не гуляй, не гуляй!»
– У тебя и прадед жив? – спросил Олег, вертя в руках репку.
– За сотню перевалило давно, – беззаботно ответила Бранка. – Думал было помирать, да не собрался – живет все.
Эти слова слегка покоробили Олега. Бросив репку обратно, он поинтересовался:
– А
