Ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни… Либо умереть, как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать.Молодость и ненависть против расчета, закон против совести, режущий глаза «свет цивилизации» против утренних туманов без запаха химии… Война на уничтожение.В этом мире редко доживают до тридцати.
Авторы: Верещагин Олег Николаевич
Он распелся, излагая душераздирающую историю – строчки припоминались сами собой. Но примерно со слов «и началися его подвиги напрасные» Олег обратил внимание на реакцию Бранки и чуть не подавился очередной строчкой. Бранка слушала совершенно серьезно! Она воспринимала шуточную песню, как былину о подвигах неизвестного ей богатыря Ивана! Конечно, некоторые, а то и многие слова былины ей были непонятны, но общий смысл – вполне ясен. Олег так обалдел, что даже не расхохотался, глядя на серьезное лицо своей спутницы – и продолжал петь на автопилоте…
– Хорошая песнь, – похвалила Бранка. – И напрасно клепал на себя – ты хорошо поешь. У меня брат есть, так он певец настоящий, его все люди слушают, а мне думается – ты немногим хуже спел.
– Это же шуточная песенка, – попытался объяснить Олег, но Бранка возразила:
– Чего тут шуточного? Про Кащея не шутят, это не бер скомраший… Ну вот, готова обувка.
Она успела, пока Олег копировал Высоцкого, отпороть оба своих рукава, завернуть их внутрь самих себя так, что получились двойные матерчатые трубки, зашить один конец ниткой, вынутой из кисета на поясе, настлать внутрь травяную стельку и, обув эти «пакеты» на ноги, перетянуть их у верхнего края.
– Тебе не холодно без рубашки? – спросил Олег, разглядывая с немалым удивлением результат ее трудов.
– Что ты, душно, – возразила Бранка. – Я же говорю – гроза идет.
Но рубашку надела. А Олег и правда с удивлением почувствовал, что в воздухе повисло замешанное на духоте тихое предгрозовое напряжение. Он пододвинул к себе шкуросапоги. Бранка поднялась на ноги:
– Давай покажу, как обувать…
– Сам разберусь, не муж вроде, – заметил Олег, стараясь вспомнить, как и что делала Бранка.
А девушка нахмурилась:
– При чем тут муж?
– Ну это ведь мужа положено обувать и разувать, – щегольнул Олег познаниями в истории. И был огорошен ответом:
– Чего ради? Нет у нас такого обычая… А у вас есть?
Олег уклончиво пробурчал себе под нос нечто такое, чего и сам понять не мог. Мысленно он дал себе зарок – не забывать, что тут все-таки другая планета – и обычаи могут быть другими, чем у славян, про которых он читал и учил. А обуваться и правда оказалось легко – шкура и ремни словно сами занимали нужные места, и когда Олег, справившись, встал, то испытал чудесное ощущение: нога была обута, защищена – и в то же время двигалась свободно, легко, не теряя контакта с почвой. Бранка, слегка насмешливо за ним следившая, пояснила:
– Это обувка горца. Лесовики все больше лапти носят, а в городах данванскую обувь – похожа на ту, что у тебя была… А данваны у нас эту нашу обувку украли.
– Украли? – спросил Олег, вертя ступней. – Как украли?
– Украли, – подтвердила Бранка. – Я сама не знаю, не видела того, но старики рассказывают, что во взмятение, когда твой дед воевал, так ужас сколько самих данванов в наших горных лесах сгибли. Они в лесу иной раз, как слепые. От ловушек медвежьих, от самострелов настороженных… А покалечилось и того больше, да по-обидному: малую ямку выроют наши, тонкий колышек навострят и в дно вобьют, а верхом листву кладут. Данван наступит – ногу насквозь, вместе с обувкой. Так они тогда стали делать обувку по-нашему, только из своей кожи, и пряжки по-иному, а в подошву – чешую, как у рыбы. Ходить не мешает, и от колышков бережет… Та чешуя – легкого металла. Не сталь, не железо – серый, легкий
