Вояж Проходимца

булькающий, похожий на хриплый стон водопроводной трубы звук донесся до террасы. Через секунду его подхватили еще несколько голосов, которые даже с натяжкой трудно было назвать человеческими. Со щек Лиссэ моментально схлынул румянец, советник даже отшатнулся от парапета, словно сам звук мог ему навредить.
— Это… — произнес он неуверенно. — Это… они…
— Это ревуны, — сказал я. — Похоже, что львиный зев решил занять новые территории.
Ками встала вплотную ко мне, положив руку на плечо:
— Они смогут забраться сюда?
— Не знаю, малыш…
«Малыш». Что-то определенно произошло между нами. Какая-то новая связь, новый уровень чувств. Это зрело незаметно, постепенно, а затем просто сделалось реальностью, словно так было всегда.
Что ж, меня это устраивало.
С крыши что-то крикнул Катуш, теперь указующий перст в виде длиннющего ствола его ружья был направлен на горный хребет, ломаной линии которого практически касался нижний край солнца. Из-за этой такой темной на фоне сияющего неба стены вырастал какой-то округлый предмет. Такой небольшой на расстоянии, он наверняка был огромных размеров, если сравнивать с редкими деревьями, растущими на каменных склонах скал. Чем-то он напоминал алюминиевый огурец, бока которого отсвечивали неяркими бликами. «Огурец» медленно перевалил горный хребет и, словно набравшись сил, плавно пошел вниз, создавая впечатление скольжения на салазках. Минута, другая… Теперь было видно, что он движется не по скалам, а над ними. Стали видны вертикальные и горизонтальные стабилизаторы на хвостовой части, «кожура» разделилась на сегменты, можно было различить выпуклости в его нижней части, светлые круги вращающихся винтов…
Дирижабль изменил траекторию движения и направился к вилле. Теперь был слышен рокот его двигателей, очевидно работавших вовсю — звук форсируемого дизеля вряд ли с чем спутаешь.
Я перевел взгляд на приближающихся по дороге ревунов. Лиссэ подал мне небольшой, инкрустированный костью бинокль:
— Вы не туда смотрите! Вон, глядите, капитан приветствует нас с мостика!
Оттолкнув его руку с биноклем, я развернулся и обнял Ками, зарылся лицом в ее волосы. Мне определенно нужно было это сделать, как былинному богатырю — коснуться земли. Чтобы набраться сил. Чтобы найти хоть немного душевного покоя перед новым путем, который — никаких сомнений — будет трудным.
Мой вояж закончился. Теперь пришло время сразиться с драконом, имя которому — Львиный Зев. И у него не одна, и даже не три головы, а легион. Потому что выпустила этого дракона на свободу не злая колдунья, но человеческая гордыня и алчность.
А они гораздо хуже всякой колдуньи или ведьмы.
Что ж, Господи. Я не знаю, гожусь ли на роль драконоборца — скорее нет, чем да. Ведь драконоборцы не должны иметь страха, сомнений, упрека, а должны иметь длинный меч, красавца-коня, верного пса и преданного оруженосца… Их сердца горячи и полны отважной решимости, помыслы чисты, а на руках повязаны платки златокудрых и синеглазых красавиц-принцесс.
Моя же красавица выглядела пиратка пираткой, ее глаза и волосы были черны, и она не вышитый платок повязала на шлем своему горе-рыцарю, не шелковый шарф на шею, а подарила контактные линзы, чтобы, значит, рыцарь получше глазками видел. И в сердце у рыцаря — смесь обреченной усталости и горькой боли от человеческой несправедливости. Вместо длинного меча — «Кото-хи», вместо пса — затерявшаяся в другом мире синезубая гивера, оруженосец скулит от жалости к себе, а насчет коня…
Мне иногда кажется, что конь — это я сам.
Во всяком случае, умом от него не отличаюсь.
Хотя нет. Вряд ли у коня на уме такой водоворот сомнений, сожаления, злости на самого себя — неудачливого Дон Кихота, снова пытающегося сражаться с ветряными мельницами…
Но есть что-то, что заставляет меня снова подниматься и брать в руку изломанное копье решений. Что-то спрятанное глубоко внутри, какой-то маленький огонек надежды, протянутый, подобно тоненькой серебряной нити, к лучшему, чистому и прекрасному миру: тому миру, где воздух наполнен светом, а живое море поет удивительные, переворачивающие душу песни… Это чувство, выжившее посреди обмана, лжи и жестокости, несмотря на всю их силу в человеке; это чувство, так часто удерживавшее меня от малодушных или продиктованных жаждой наживы поступков…
Чувство, которое даже не есть чувство, но является, скорее, состоянием души, образом жизни, вектором, направленным в сторону от эгоистической, испорченной натуры человека…
Это то, что называется Надеждой.
Помоги мне, Боже, — во мне так мало любви.
Помоги мне, Боже, — во мне иссякла вера.
Лишь надежда